Чтение онлайн

Они смотрели почтительно, но не двигались с места.

— Вы слышали?

Тогда один из них ответил:

— Сын Иуды, — под этим именем они знали его, — сын Иуды, ты обманут, но не мы и не наши братья, у которых твои мечи. Назорей не Царь и не годен быть царем. Мы были с ним, когда он входил в Иерусалим, видели его в Храме, он потерял себя, и нас, и Израиль, — у Прекрасных ворот он повернулся спиной к Богу и отказался от Давидова трона. Он не Царь и Галилея не пойдет за ним. Он умрет сужденной ему смертью. Но слушай, сын Иуды. У нас твои мечи, и мы готовы обнажить их за свободу, и Галилея с нами. За свободу, сын Иуды, за свободу! И мы встретим тебя у столба для креста.

Высший момент жизни Бен-Гура пришел. Прими он предложение, скажи слово, и история могла бы пойти по-другому, но это была бы история, подчинившаяся человеку, а не Богу — нечто, чего не было никогда и никогда не будет. На него нашло замешательство, столь необъяснимое, что позже он приписывал его Назорею, ибо когда Назорей восстал, он понял, что смерть была необходимой для веры в воскресение, без которой христианство стало бы пустой оболочкой. Замешательство лишило его воли, он стоял, беспомощный и безмолвный, закрыв лицо руками, сотрясаемый борьбой между желанием отдать приказ и завладевшей им силой.

— Идем, мы ждем тебя, — в четвертый раз сказал Симонид.

Он машинально двинулся за креслом и паланкином. Эсфирь шла рядом. Как Балтазара и его друзей-мудрецов в пустыне, Бен-Гура вела высшая сила.

Когда Балтазар, Симонид, Бен-Гур и два верных галилеянина добрались до места распятия, Бен-Гур шел впереди. Как им удалось пробраться в давке, он никогда не смог вспомнить, как не помнил ни дороги, которой шел, ни сколько времени она заняла. Он шел совершенно бессознательно, не видя и не слыша ничего вокруг, не думая о том, что делает, и не представляя, ради чего идет. В таком состоянии он не более новорожденного младенца способен был помешать ужасному преступлению, которому должен был стать свидетелем. Намерения Божии удивительны для нас, но не менее удивительны средства, которыми они осуществляются, а затем делаются понятны для нашей веры.

Бен-Гур остановился. Как занавес поднимается перед публикой, поднялась застилавшая его глаза пелена и он снова начал понимать то, что видит.

Он видел пространство на вершине небольшого холма, имевшего форму черепа, — сухого, пыльного лишенного растительности за исключением нескольких кустов иссопа. Границей пространства была живая стена людей, теснимых другими людьми, пытающимися заглянуть поверх голов. Внутренняя стена римских солдат строго удерживала внешнюю в ее границах. За солдатами присматривал центурион. Бен-Гур был приведен к самой пограничной линии и стоял на ней лицом к северо-востоку. Холм был древней арамейской Голгофой, что в переводе означает Череп.

Вокруг холма, в низинах и на склонах ближайших гор, не видно было ни пяди коричневой почвы, ни камня, ни зелени — лишь тысячи глаз на красных лицах, чуть дальше — только рыжие лица без глаз, еще дальше — лишь широкое, широкое кольцо, которое, если присмотреться к нему поближе, тоже состояло из человеческих лиц. Их было три миллиона, и под ними три миллиона сердец трепетали страстным желанием увидеть происходящее на холме, безразличные к разбойникам, они интересовались только Назореем — объектом ненависти или любопытства, тем, кто любил их и готов был умереть за них.

Вид огромного сборища людей влечет к себе взгляд наблюдателя сильнее, чем волнение на море, а такого сборища еще не знала земля, однако Бен-Гур лишь окинул его беглым взглядом, ибо то, что происходило на голом пространстве, заставляло забыть обо всем другом.

На холме, выше живой стены, различимый над головами знати стоял первосвященник, которого можно было узнать по митре и одеяниям. Еще выше, на круглой вершине, видимый отовсюду стоял Назорей, согбенный и страдающий, но молчащий. Остроумец из стражи вдобавок к венцу на голове вложил ему в руку трость вместо скипетра. Гам налетал на него порывами: смех, оскорбления, иногда и то, и другое вместе. Человек — только человек — потерял бы здесь остаток любви к роду человеческому.

Все глаза смотрели на Назорея. Сострадание ли было тому причиной или что иное, но Бен-Гур сознавал, что в чувствах его происходит перемена. Представление о чем-то лучшем, чем лучшее в этой жизни — чем-то настолько дивном, что оно позволяет хрупкому человеку перенести агонию тела и духа, позволяет приветствовать саму смерть, — быть может, иная жизнь, чище этой, — быть может, жизнь духа, за которую так крепко держался Балтазар, представление это начало все яснее формироваться в его сознании, неся с собой знание, что миссией Назорея было провести любящих его через грань, за которой ждет его царство. И тогда, будто родившись в воздухе, донеслись до него когда-то слышанные и уже почти забытые слова Назорея:

Я ЕСМЬ ВОСКРЕСЕНИЕ И ЖИЗНЬ.

И слова эти повторялись снова и снова, и приобрели форму, и осветились, и наполнились новым значением. И как люди повторяют вопрос, чтобы затвердить его значение, так спрашивал он, не отводя глаз от слабеющей под венцом фигуры на холме: кто Спасение? и кто Жизнь?

— Я, — казалось, отвечала фигура и отвечала ему, ибо в это мгновение он ощутил неведомый доселе покой, покой, положивший конец сомнениям и загадкам — и начало веры и любви, и ясного понимания.

Из этого полузабытья Бен-Гура вывел стук молотков. Тогда он заметил на вершине холма то, что ускользнуло от внимания прежде: несколько солдат и работников готовили кресты. Ямы для столбов были уже выкопаны, и теперь прилаживались на свои места поперечные брусья.

— Прикажи людям поторопиться, — сказал первосвященник центуриону. — Этот, — он указал на Назорея, — должен умереть и быть похоронен до захода солнца, чтобы не осквернить землю. Таков Закон.

Какой-то великодушный солдат подошел к Назорею и предложил ему попить, но тот отказался. Тогда подошел другой, снял у него с шеи доску с надписью и прибил ее к кресту — приготовления были закончены.

— Кресты готовы, — сказал центурион понтифу, в ответ махнувшему рукой со словами:

— Богохульника — первым. Сын Божий сумел бы спасти себя. Посмотрим.

Народ, видевший приготовления во всех их стадиях и до этого времени обрушивавший на холм нескончаемые крики нетерпения, примолк, и вскоре наступила полная тишина. Наступила самая жестокая — по крайней мере для воображения — часть экзекуции — осужденных должны были прибить к крестам. Когда солдаты наложили руки на Назорея, дрожь прошла по огромному скопищу людей, и самых грубых пронзил ужас. Потом были такие, что говорили, будто воздух вдруг похолодел, заставив их вздрогнуть.