Чтение онлайн

А вечером, когда с наступлением сумерек грузчиков на причале сменили девицы в ярких разноцветных платьях, Вакулин стал свидетелем сцены, от которой внутри потянуло холодком. Живая и шумная толпа внезапно притихла, насторожилась, напряглась и в считанные мгновенья растянулась в цепочку по самому краю причала. С дальнего его конца очень медленно ехала пятнистая машина, через стекла кабины которой два негра в защитной форме скользили подозрительно-чванливым взглядом по каждому. Стоило машине остановиться, и цепочка посыпалась бы в лодки торговцев, покачивающиеся между бортом и бетонной стенкой. Но хозяева жизни на сей раз проехали мимо.

А сейчас причал был пуст. Спустившись, Вакулин неспешно зашагал по змеящемуся трещинами бетону, делово пиная наброшенные на массивные стальные тумбы швартовые концы. Выполнив свою ответственную миссию, он поднялся на борт. У трапа, тяжело навалившись на леера и кручинно свесив голову, стоял невесть откуда возникший мукомол Тархунский. Впрочем, Вакулин подозревал откуда.

– Сейчас одену бабочку, - без предисловий промолвил мукомол, - И понесу рапорт о списании.

– Не торопись, - посоветовал Вакулин, справедливо полагая, что когда-нибудь (и

почему бы не сегодня?) капитанское терпение от ночных визитов должно лопнуть.
– Днем тебя может быть и без бабочки пригласят.

Вообще-то Тархунский был парнем хорошим. А уж специалистом отменным, за что капитаном и ценился. Мукомолы всегда лучшие капитанские друзья: если много сварено муки, значит много выловлено рыбы. И Тархунский, подогреваемый вместе с напарником неусыпным и участливым вниманием "папы", старался вовсю. Шестерни, маховики и винтики мукомолки исправно крутились, полнились рыбной мукой мешки, справлялся об успехах (правда, только по телефону, не спускаясь в душную мукомолку) капитан - жизнь была прекрасна, мир полнился гармонией. Но та безнадежно рушилась, когда судно становилось на рейде или у причала выгружаться. Лишенный своего дела, мукомол вынужден был слоняться по судну, от скуки посещая каюты преимущественно нижней палубы, в которых к вечеру набирался не только чаем и кофе, но и кое-чем покрепче. И тогда-то неизменно рождалась мысль пойти к самому близкому, как казалось в этот момент, человеку на судне и рассказать ему все-все: поведать о секретах процесса варения рыбной муки и о тяготах мукомольной доли. И делать это, по мнению Тархунского, можно было только ночью - днем же у капитана и других дел хватает. Сверх меры тактичный капитан пару раз потерял остаток ночей на просвещение в тонкостях мукомольного дела, а после попросту перестал отпирать. Так что Тархунский теперь скребся в закрытые двери. И сегодня, видимо, отчаяние по поводу наплевательского пренебрежения к своему ремеслу, конечно уж более нужному и ответственному, чем баловство вроде прокладки курса или ремонта главного двигателя, достигло предела. Хватит, натерпелись! При таком-то отношении только списываться и осталось! Хлопнув дверью и сверкнув черной атласной бабочкой, в которой Тархунский летел в рейс, которую бережно хранил сейчас в отдельном кармашке чемодана.

Постояв в глубокой задумчивости, Тархунский кивнул, мысленно отвечая себе же, и печально побрел к двери надстройки.

Между тем туманное солнце тропиков уже взошло. День начался.

После завтрака Вакулин, присоединившись к компании братьев матросов, направился в город. Сев в убогие деревянные лодки, на корме которых были приторочены новые японские "Ямахи", они домчали до городской "набережной", представляющей из себя пологий отвал песка и гравия. Вшестером уместились в одном такси, хозяин которого согласен был - лишь бы заплатили - усадить еще столько же. Автомобиль, проживающий здесь свою вторую жизнь (первая давно должна была закончиться в каком-нибудь историческом музее), заурчал, пожирая дешевое топливо, завелся и, грохоча как трактор, покатил по дороге, вольно объезжая бесконечные колдобины, рытвины и ямы. Хорошо, что правила дорожного движения, как успели заметить моряки, здесь практически отсутствовали.

Через четверть часа они были в центре. Здание банка, выстроенное в ново-колониальном стиле, с выцветшей, местами обвалившейся штукатуркой выглядело шедевром архитектуры на фоне того, что его окружало. Сколоченные из досок, связанные из тростника, слепленные из бетона закутки, а то и просто навесы беспорядочно сгрудились в целые кварталы, не имеющие, казалось, конца. Восемь-десять квадратных метров земли или бетона под практически открытым небом - на этом пространстве проживалась жизнь. Большинство живущих здесь, перебивалось торговлей. Нигерийская нефть переливалась в лавчонки простолюдинов сандалиями грубой кожи, подвальной сборки, заклейменной лейблами ведущих компаний, аппаратурой, аляпистыми майками и бейсболками, фирменными джинсами, которые вполне можно было проносить долго, если сразу после покупки прошить не гнилыми нитками. Присутствовали и местные товары: ковры с незатейливым орнаментом, плетеные торбы, статуэтки красного дерева и рогатки, служащие в местных условиях вовсе не для хулиганских забав.

Вакулин, заранее настроив себя, что все увиденное - не что иное, как экзотика, прикупил себе сувениров и кое-какого ширпотреба, не гнушаясь торговаться с продавцами. Справедливости ради надо сказать, что в стоящих у задней стены, устланных коврами сундуках или торбах, которые служили ночью хозяевам кроватью, деньги у иных торговцев водились толстенными пачками. За любой товар первоначальная цена звучала как в элитном европейском бутике. Но она тут же падала в несколько раз, а окончательно сговориться удавалось за еще меньшую сумму.

– Просто ты мой друг!
– на понятном английском пояснил причину уступки продавец.

Однако, чем настойчивее просачивались сквозь влажный воздух солнечные лучи, тем тяжелее становилось дышать. Тем более, что моряки, ведомые юным чернокожим гидом, зашли в район, где дорога превратилась в метровый проход, по обеим сторонам которого в сточном бетонном желобе дожидались тропического ливня отбросы и нечистоты. И свернув в очередной проулочек, рябящий разноцветным и разноплановым товаром, в лавке, торгующей коврами, Вакулин и увидел его - белого. Сидя в деревянном ящике, тот безучастно глядел в одну точку Выгоревшая роба сливалась с серой бетонной стеной, но болезненно красный загар кистей рук и лица выдавали его. Увидав непривычные в этом месте лица, он лишь на мгновение оживил взор, в котором мелькнуло что-то, но что - разобрать Вакулин не успел: глаза белого опять безнадежно поблекли.

И моряки поспешили пройти.

Кем он был? Преступником, скрывавшимся здесь от правосудия?

Несчастным, забытым здесь жестокой судьбой? Но какими должны быть преступления, чтоб нести за них такое страшное наказание? И каким роковой поворот, чтоб забыть пройденный до этого путь?

Они вырвались наконец из удушливого лабиринта и, пытаясь смыть теплым пивом с души ужасную встречу, направились к набережной. И уже на подходе к ней наткнулись еще на одного белого.

В крохотном пространстве между двумя лавчонками, нетвердо стоя на ногах, вытянув руку, Тархунский торговал непонятливым неграм свою замечательную бабочку. За бесценок. Зачем она ему теперь?!

– Дружище, - крепко подхватывая его за локоть, весело сказал Вакулин, - Ты что творишь-то?! Как ты без бабочки на аудиенцию к "папе" ходить будешь? А уж мешки-то в мукомолке без нее таскать - как? Не-е, пошли, пошли!

И, увлекая мукомола, повеселевшая компания двинулась дальше, твердо держа курс на родное судно, которое на сле

Рассвет был уже близок. Хотя полдюжины розовато-красных зарев горели за высокими пальмами на фиолетовом небе всю ночь. То были отблески пламени нефтяных скважин - солнц, великодушно зажженых в нигерийской ночи человеком Запада.

Вакулин, встав со скамьи, плотнее запахнулся в штормовку и шагнул на трап. Когда ночная сырость вот-вот достигнет точки росы, а вахтенное одиночество - дремы, самое время спуститься на причал и проверить швартовые концы. Следить за ними -прямая обязанность вахтенного у трапа.

Российский рыболовный траулер уже третьи сутки стоял под разгрузкой в нигерийском порту. Уж несколько стихли восторги от высоченных ярко-зеленых пальм по обеим берегам извилистой реки (слепящее солнце превращало эту картинку в копию национального флага), примелькались соломенные хижины, деревянные лодчонки, да и сами местные жители, отнюдь не распахнутые к чужакам душой. Да, их джонки, груженые экзотическими дарами - папайей, кокосами, ананасами, бананами (обо все это здесь просто спотыкались), а также колой, пивом и виски, спешили к борту судна с первой же минуты входа в русло реки, облепили же они стальную махину и у причала. Да, местные гиды - в большинстве подростки, приятельски похлопывающие полицейских по плечу, готовно вызывались сопровождать и охранять в экскурсии по городу. Да, девицы, в изобилии заполняющие с наступлением темноты причал и отличающиеся не только полнотой губ и особенностями фигуры, но и - ввиду, наверное, близости с буйством дикой природы - своим взглядом на любовь, охотно предлагали свои услуги. Но громче всего неизменно слышалось: "Найра! Найра!". Деньги, вместе с неменяющейся властью меняющихся военных, правили здесь крепко и жестоко.