Чтение онлайн

— Чары заключены в клинке, а не в рукояти, — стал я объяснять (как делал уже неоднократно). — Навершие меча и его рукоять можно менять многажды, ведь они не главные в мече. Вся сила в лезвии.

— Ну да, ну да, — пробурчал Финн. — Недаром же он у тебя не ржавеет и не тупится… — Затем пренебрежительно хмыкнул и добавил непререкаемым тоном: — А по мне, так вся сила в руке воина, которая держит меч.

— Если б дело обстояло, как ты говоришь, — возразил я, — мы бы с тобой давно уже кормили червей.

Мы оба замолчали, припоминая испытания, через которые пришлось пройти, дабы вновь обрести утраченный меч. На память мне пришел Коротышка Элдгрим, растерявший все свои мозги в том давнем сражении. И Торстейн Обжора, который вынужден за ним ухаживать. Торстейн тогда и сам изрядно пострадал — лишился двух пальцев на левой ноге и теперь ходит, сильно прихрамывая. Не говоря уж о Ботольве, который принес в жертву свою ногу — отсеченную тем самым мечом, чью рукоять я сейчас сжимаю. Этот меч — наш ключ к груде серебра, похороненной в глубине Травяного моря. И сейчас, ощущая под рукой путеводные руны, я вспоминаю всех товарищей, что отправились вместе с нами за сокровищами Аттилы, но сложили головы по дороге.

Финн поднялся на ноги.

— Может, и так, — сказал он с тяжелым вздохом. — Наши побратимы гибли от огня и меча, их костями вымощен долгий путь от берегов Северного моря до серкландской пустыни. И все для того, чтобы быть достойными подарка, который преподнес нам Один. Подарка в виде целой горы серебра. И сейчас я слышу голос погибших товарищей, вопрошающих, чего ради они отдали свои жизни. Неужели ради того, чтобы наблюдать, как мы тут сидим и переливаем из пустого в порожнее? Не знаю, Орм, порой мне кажется, что я одним ухом слышу лучше, чем ты своими двумя.

Вот он снова и всплыл, наш давний Обет. Никуда нам от него не деться.

— Дары Одина, как правило, оборачиваются проклятием, — сказал я, чувствуя, как неубедительно это звучит.

Финн, конечно же, прав. Ни один пир не обходился без брагафулов — поминальных тостов в честь павших побратимов. Всякий раз, когда уже съедено и выпито немало, людьми овладевало скорбное настроение. И тогда в ход шли минны — специальные роги, которые поднимают в память о погибших.

И сейчас, сидя в дымной полутьме своего жилища, я не мог отрешиться от горестных мыслей. Этот дом с толстыми двойными стенами, глубоко утопленными в землю, казался мне таким надежным. Он выглядел не менее прочным, чем камень с рунами нашего Братства, тот самый, что я планировал установить во дворе. Совсем недавно мне казалось, будто дом способен защитить нас от любых превратностей судьбы — дождя и ветра, зимней стужи и осенней сырости. Но вот, поди ж ты, подуло с залива, и все наше товарищество оказалось под угрозой. Свежий ветер принес с собой запах морской соли и клочья пены, которые благополучно преодолели прибрежные утесы и теперь оседали на крышах строений. А еще он принес мощное дыхание хищного морского зверя, который яростно рычал и метался на якоре. Это он, наш недостроенный «Сохатый», стремился поскорее обрести свободу и умчаться за горизонт. Его нетерпение передалось моим побратимам и начисто лишило их покоя.

Некоторое время мы молча сидели, прислушиваясь к потрескиванию дров в очаге и шуму непогоды. Снаружи завывал ветер, колотился в двери, пытаясь ворваться в наше теплое жилище. Тем временем Ботольв, уже слегка оплывший и обремененный пивным животиком, устраивался поудобнее возле огня. Он вытянул резную деревяшку, заменявшую ему утраченную ногу, и приготовился развлекать малышню своими историями.

Сначала он рассказал детям о великом Гейрроде, о путешествии Тора в Утгард, а также о похищении молодильных яблок у могущественной Идунн. Затем последовала небезызвестная история про «виру за выдру». Тут я насторожился: сказание это, на мой взгляд, было выбрано не случайно, поскольку речь в нем шла о драконе Фафнире, кузнеце Регине и о заколдованном кладе. А это уже наводило на мысли о проклятой куче серебра, что мы обнаружили в могиле Аттилы.

Неудивительно, что по завершении истории в комнате воцарилась напряженная тишина. Положение спасли Торгунна с Ингрид, которые как раз принялись раздавать миски с готовым варевом. На какое-то время «вира за выдру» оказалась забытой. Тем более что Торгунна поймала меня на слове и не поскупилась на всяческие вкусности в своем горшке. В густом, наваристом бульоне плавали куски баранины, зайчатины, утиные крылышки, а также креветки и мидии. Торгунна заправила суп овощами, ячменем и сушеными кореньями. Я различил вкус капусты, морских водорослей, салата и даже красного вина.

— Клянусь ятрами Тора! — промычал с набитым ртом Рыжий Ньяль. — Вот это еда! Недаром моя бабка говаривала, что боги даруют каждому свое испытание: мужчинам — море, женщинам — кухню. Небось сам ярл Бранд такого не едал.

— Очень даже едал, — немедленно откликнулась Торгунна. — Мне рассказывали, будто он еще добавляет в бульон корицу. И, между прочим, следи за своим языком.

— Корицу? — удивился Гизур. — Что за ерунда… Как может корица улучшить такую еду? И без нее вкусно.

— А нам как-то раз попалось в руки целое ведро этого добра, — ударился в воспоминания Хаук Торопыга.

Я пихнул его локтем под ребра, освобождая себе местечко возле очага. Высокое резное кресло — это, конечно, хорошо. Привилегия ярла и все такое… Но куда уютнее чувствуешь себя у доброго огня в компании побратимов.

— Помнишь, Орм? — он пихнул меня в ответ (да так, что я расплескал суп из миски). — Ну, на том острове, где мы схватились с серкландскими пиратами… Мы еще тогда использовали тело мертвого дана в качестве тарана.

— Это было не в тот раз, а позже, — поправил Квасир, смахивая пивную пену с усов. — Корицу мы добыли на том острове, где столкнулись с людьми Старкада. Ну, с теми, которые попали в плен к арабам. Проклятые верблюжатники начисто отрезали им ятра вместе со всеми причиндалами. Несчастные парни от стыда лишили себя жизни. Помните, последний из них был вынужден биться головой о стенку до тех пор, пока та не треснула, как орех.

— Ого, похоже, я что-то пропустил в ваших приключениях, — голос Торкеля прозвучал неестественно громко в наступившей тишине.