Чтение онлайн

Домой он вернулся с ассистентками. Две светловолосые девушки сопровождали его с обеих сторон, и Гаршва рассказывал им о кроле, этом новом стиле в плавании. Будь море поспокойнее, он конечно же обогнал бы Мажейку метров на пятьдесят. И когда своими босыми ступнями он коснулся нагретого солнцем песка в дюнах, вмиг понял, какое замечательное дело — победа! Он обхватил обеих девушек за плечи, обворожительно улыбнулся и произнес:

— Может, хотите, чтобы тренировал вас обеих?

— Хотим, хотим! — закричал высокий голос.

— Завтра встречаемся на мосту в час. Хорошо? — подтвердил принятое решение более низкий голос, и его обладательница взяла из рук Гаршвы статуэтку, поскольку ему было неудобно нести ее.

— Порядок, — согласился Гаршва тоном пожившего мэтра.

Три светловолосые головы проплывали улицами Паланги. Тихое дачное местечко, эта Паланга.

Тихие спокойные ночи бывали и в Каунасе в июне месяце, когда всего несколько часов отделяют сумерки от рассвета. В такую ночь Антанас Гаршва, проводив Йоне, возвращался домой по Лайсвес аллее. Уже погасла реклама в витринах; светлые ореолы отбрасывали фонари на бульваре; старые липы в свете фонарей выглядели накрашенными женщинами; а красочная форма полицейских, наоборот, поблекла; и продавцы сосисок в белом катили свои тележки; и собор темнел на фоне уже светлеющего неба. Стучали башмаки Гаршвы. Отвергнутые проститутки грустно озирались вокруг, стоя на перекрестках. Безуспешно пытались попасть в «Рамбинас» два пьяницы, широкоплечий швейцар теснил их от входа, сталкивая вниз со ступенек. В темной витрине цветочного магазина дожидались рассвета розы, и призрачный свет уличных фонарей, как по мановению руки алхимика, превратил розы в стеклянные изваяния, можно было даже разглядеть лица умерших женщин в застывших цветах. На улице Мицкявичюса солидный господин в светлом костюме курил папиросу и ждал автобуса.

Собор становился все ближе. В небе гасли едва успевшие загореться звезды. Антанас Гаршва не стал сворачивать на свою улицу. Решил подняться на гору Витаутаса и посмотреть, как над Каунасом занимается утро. Он обогнул Собор. Каменная масса вдавилась в землю. В этой нереальной ночи, которая так напоминала северные белые ночи, Бог, вобравший в себя византийскую силу, гибкость монгольских мечей, сонный покой русских монастырей, глядел хмуро, узрев в деяниях своих подневольных людей заговор и раскол. Лайсвес аллея ковровой дорожкой протянулась прямо к собору, и легкие каунасские домишки постоянно несли ему дары. Совсем как хану Золотой Орды, принявшему христианство. Гранитные ступени, тяжелые двери, колонны, купол, крест. Золотистый четырехугольник. В соборе молились и Москва, и Рим.

Антанас Гаршва шел по бульвару, впереди его ждала гора Витаутаса. Темная, источающая летние запахи. Мелькали пустые скамейки. Двухэтажные дома выстроились поодаль. За проспектом аллея переходила в нарядную улицу дачного городка. И тут послышался плач. Гаршва не сразу понял, где плачут. В такую ночь плакать могло и привидение. Антанас был молод, и его пылкое воображение легко победило логику рассудка. Звонкие и ритмичные вхлипы на высоких тонах нарушали тишину здесь, у подножия горы. Старое привидение дуло в ивовую дудочку, выдерживая паузы, и дудочка плакала, стенала. Гаршва остановился. «А это тема», — подумал он. Неважно, кто плачет. Скорей всего, в одном из домов открыто окно, и в кроватке проснулся ребенок. А для меня это старое привидение, еще из тех времен, когда на слиянии Нямунаса и Нерис стоял замок в целости и сохранности. Все близкие этого привидения давно умерли. Утопилась его возлюбленная ведьма, потому что ее золотые косы утратили прежнюю красу, волосы вылезли и скудели. На развалинах замка повесился Лауксаргис — дух, хранитель полей, у него отобрали поля, а он так любил эту плодородную пойму. Удушила себя шелковым платком душа храброго и жестокого князя, его железные доспехи рассыпались в прах, и он уже не мог сжигать на костре поганых крестоносцев. И душа княгини утратила рассудок; той самой княгини, которую любил юный воин Шарунаса. И, блуждая, забрела она, закутавшись в белую простыню, точно в белый саван, в те места, где стоял замок Раудоне, бродила среди лип в парке и пела вот эту песню.

Плач доносился откуда-то отсюда. Антанас глянул на дальнюю скамейку аллеи. На ней лежал какой-то белый сверток. Это был ребенок. Маленького человечка туго запеленали в грязный ситцевый фартук. В свете звезд проступило смуглое морщинистое личико. «Хитро придумано. Ребенок подброшен в богатый квартал». Гаршва взял его на руки. Подкидыш замолчал. «Кажется, его недавно покормили, и ему просто не хватало материнского тепла. Куда его теперь дену? Старое привидение сунуло мне в руки младенца? Чепуха. Тут дела посерьезней». Гаршва вспомнил, что неподалеку, на улице Гедимино, — полицейский участок. Он повернул назад, осторожно держа на руках спокойно дышащего человечка. «Заимею такого, когда женюсь на Йоне. Когда стану известным поэтом и получу государственную премию. Буду брать его на руки, чтобы не плакал. Это совсем не мещанство. Это мистерия. Много минуло времени, пока сформировалась земля. Травы, разные там динозавры. Лайсвес аллея — аллея Свободы. Объяснить это невозможно, но в этом сокрыта правда. Я буду любить Йоне и услышу плач, и услышу смех. Увижу осмысленное личико своего ребенка. Осмысленное, потому что многого еще не дано ему знать в младенчестве. У меня появится эдакий пузырь, и, глядя на него, я сочиню оптимистическое стихотворение. Возможное дело, стану оригинальным и прогремлю на весь мир. Чтобы прославиться в этом веке, нужно писать оптимистические стихи».

Антанас Гаршва вошел в участок. Дежурный полицейский что-то писал.

— Вот, нашел, — проговорил Гаршва, держа человечка возле самого лица, как будто это была дорогая фарфоровая ваза. — На скамейке, у горы Витаутаса.

— Чтобы его черт побрал! — выпалил полицейский. — Уже второй за эту ночь. Опять какую-нибудь еврейскую служанку заломил солдат. Положите его вон туда, на стол. Составим протокол.

Когда Антанас Гаршва вышел на улицу, уже светало. Он выбрал самый короткий путь к дому. Стал взбираться по Тропинке Зари — Аушрос Таку. Внизу лежал Каунас.

Из голубого тумана поднималась Кафедра, высились трубы фабрики Тилманса, проступали излучины Нямунаса, обрывы Линксмадвариса, багряная проплешина в небесах. Почти совсем рассвело. Гаршва добрался до верхней площадки, пройдя всю Тропинку Зари, и остановился там. Облокотился на ветхие перильца. «Хочу жениться на Йоне. Хочу ребенка. Хочу стихов. Хочу денег. Хочу славы. Хочу быть счастливым. Жить хочу», — мысленно произносил Гаршва, словно только что поймал неводом золотую рыбку, отпустил ее и та пообещала выполнить все его желания.

Когда Антанас Гаршва открывает дверь, чтобы выпустить девушку в ярко-красном платье, от которого больно глазам, он видит Эляну. На ней знакомый серый костюм, с серого берета на лицо опущена серая вуаль, и чулки на сей раз в полном порядке. Она беседует с O’Casey.

— Эляна! — окликает Гаршва. Они слышат его и направляются к лифту. Оба. O’Casey с улыбкой спрашивает:

— Не слишком много пассажиров, а, Tony?

— Не слишком, не слишком, — одними губами отвечает Гаршва.

— Я временно отключил девятый. Идите в седьмой и там потолкуйте. Будет работа — позову.

— Спасибо, O’Casey, — шепчет Гаршва.

— Спасибо, мистер O’Casey, — говорит Эляна.

— Всегда готов услужить вам, мадам. — И он открывает седьмой.

— Вам придется поездить, Tony. Понимаешь, если нагрянет менеджер…

— Понимаю. Спасибо.

Гаршва нажимает на рукоятку, и они начинают подниматься.

— Красивый лифт, — замечает Эляна.

— Да. Поскольку отель красивый.

— У меня легонько звенит в ушах.

— Это скоростные лифты, — говорит Гаршва и останавливает кабину на семнадцатом этаже. Но дверь не открывает. Он смотрит на Эляну.

— Ты пришла. Хорошо. Ты пришла. Подними вуаль.

Эляна послушно поднимает вуаль, отбрасывает ее наверх. Гаршва разглядывает родное лицо.

— Ты пришла, — повторяет он.

Они стоят и не шелохнутся.

— Почему ты не впустил меня? — спрашивает Эляна. В свете матовой лампочки она кажется пришельцем из давным-давно утраченного мира. Мадонна Балдовинетти. Время повернуло вспять, прошлое возвращается. Больше не нужно слушать удары ее кулаков в дверь. Шаги удаляются по лестнице, серенькая женщина выходит на улицу и исчезает за поворотом. Прошлое все возвращается и возвращается. Гаршва левой рукой обнимает Эляну, прижимает к себе и целует в губы. Без всякой торопливости, нежно, мягко, как мать. Чудо свершилось. И в этом чуде столько кротости, ласки, как и в губах, лице, теле, дыхании Эляны. Одновременно с этим, не глядя на табло, Гаршва переключает кнопки. Они опускаются вниз и останавливаются на двенадцатом.