Чтение онлайн

Принцесса нахмурилась и чуть побледнела. Писец вздохнул и продолжил чтение, поднимая глаза на Принцессу после каждого имени, но она ничем не обнаруживала узнавания. А он всё читал, и двадцать имён на «Р», и сорок на «С», и десять на «Т», и пять на «У», всего два на «Ф», зато тринадцать на «В», девяносто на «О», пятьдесят шесть на «Л» и, наконец, дошел до последней буквы «Зет». «Зар», — сказал он, и Принцесса подпрыгнула на стуле, но только потому, что Маг уронил ещё один серебряный шар. Квондо кинул шар обратно, и жонглирование с монотонным распевом продолжалось: «Зазо, Зат, Заузау, Зав, Закс, Зазир, Зазуно, Зузз», произнёс, наконец, Писец, хлопком закрыл книгу, подняв облачко пыли, покачал печально головой и встал. Маг позволил серебряным шарам упасть в широкий карман своего длинного халата, а Квондо глядел на Принцессу мягким взглядом.

— Я помню лишь деревья и поля, и больше ничего, — вздохнула она.

— Здесь дело за Лекарем, — сказал Писец, — но Лекарь Вашего Величества сам страдает непонятным недугом и просил его не беспокоить.

Принцесса изучала встревоженным взглядом узор теней на полу от бойниц башни.

— Есть, правда, ещё Часовщик Вашего Величества. В своё время его не раз озаряли хитроумные догадки. Токо, Часовщик, — добавил он, — был когда-то вашим Звездочётом.

Принцесса взяла платок и стёрла со щеки Писца пятно книжной пыли.

— Почему Токо перестал быть Королевским Звездочётом? — спросила она.

— Она так постарел, что не мог уже различать не только планеты, но даже Луну и Солнце, — ответил Писец. — Его доклады о том, что все светила гаснут, сильно встревожили Короля, потому что, вы знаете, для охоты ему нужно много света, так что, как говорится, без обиды.

Принцесса чуть улыбнулась, а Писец продолжал:

— «В моих башнях должны сидеть такие люди, которые будут сообщать мне о ярком солнце и ясных звездах!» — вскричал тогда Король. Вот Токо и засадили делать всякие часы: и куранты, и солнечные, а наблюдать за небом послали человека помоложе, по имени Паз. Он изобрёл для своего телескопа розовые линзы, так что самая бледная луна и самые холодные звёзды становились в нём жаркими и полнокровными, о чём он и сообщал Королю. Давайте сходим в тёмную мастерскую старого Токо и послушаем, что он скажет.

Токо нашли в мастерской, где он выреза'л надпись для солнечных часов: «Миг света сменяет нескончаемая тьма». Глаза старика так ослабли, а сотня часов тикала и отбивала время так громко, что он и не заметил посетителей. Принцесса прочла надпись, вырезанную на другом циферблате: «Сейчас темнее, чем вам кажется», и на третьем: «Мгновенье света убегает прочь, и вновь навеки наступает ночь». Писец похлопал старого Часовщика по плечу, и тот поднял на него блёклые и затуманенные глаза.

— Я привёл сюда безымянную Принцессу, которая помнит лишь деревья и поля, и больше ничего.

Он поднёс сложенную чашечкой ладонь к уху старика и рассказал ему о белом олене, и как тот превратился под самой Кентавровой Горой в высокую, смуглую и милую Принцессу, как он прочёл ей все имена из Книги Королей, но свет не вспыхнул в ее глазах.

— Ты — человек, которого всегда озаряли хитроумные догадки и рискованные домыслы, — закончил Писец. — Что скажешь ты о горестях принцессы?

Часовщик покачал длинным тонким пальцем:

— Пусть погуляет милая в саду, где радугою светятся фонтаны, а я рискну и, может, догадаюсь, что приключилось с памятью её.

Стрелки сотни часов показали полдень, но пробили они и восемь, и шесть, и девять, и четыре, и вообще сколько угодно раз, только не двенадцать.

— Девицы околдовывают часы, — сказал Токо, — а те бьют то больше, то меньше, чем надо, насмехаясь над временем.

Писец отвёл Принцессу к двери и показал ей сад, где фонтаны блистали радугой, и смотрел, как она движется между ними, милая, но от всего отрешённая, не слыша ни боя часов, ни слов людей.

— Быть может, она упала и ударилась о камень? — высказал Писец свою догадку, — и так потеряла память.

Старик покачал головой.

— А, может быть, отведала она настоя или зелья —предположил Писец, — и так потеряла память?

Старик опять покачал головой и сказал:

— Ты ведь просил пуститься в рискованные домыслы меня, а рискуешь сам.

Писец извинился и молча выслушал слова старика.

— Вспомнилась мне история, что сказывал мой батюшка лет сто назад, — продолжил Токо, — удивительная история о дружбе настоящего оленя с лесным колдуном. Кажется, в то давнее время лесной колдун упал и разбился, а, может быть, испил настоя или зелья в апреле, когда потоки быстры и могучи, и бесчувственно погрузился в сон. Проходил там олень, который вытащил беспамятного колдуна из потока и тем спас ему жизнь. В награду за доброе дело колдун подарил оленю власть обращаться в высокую и смуглую принцессу, если охотники станут наседать на него и нигде не останется спасения, как у того оленя, которого загнали у Кентавровой Горы.

Глаза Писца стали большими и круглыми, а рот раскрылся от изумления, и в тот же миг сто часов, на которых стрелки показывали одиннадцать минут первого, пробили тринадцать раз. Когда бой затих, Писец сказал:

— Так ты утверждаешь, что наша Принцесса во всём, кроме внешности, олень, а не принцесса королевской крови?

— Однажды в давнее время, — продолжал старик, — на того оленя сильно наседал один местный парняга. Он здорово держался в седле и загнал оленя к крутому утёсу, на который тот не мог взбежать. Но как только охотник поднял лук, задыхавшийся олень с дикими глазами вдруг предстал перед ним дивной Принцессой, высокой и смуглой. Парень побледнел, покраснел, посинел и, побросав лук и стрелы, ускакал, огорошенный, во всю мочь своей несчастной кобылки.

А олень в обличье девы пошёл в пещеру к своему колдуну, с которым он подружился, и с дрожью в голосе спросил, можно ли ему оставаться девой до конца дней. Колдун, помня старое добро, дал ему власть оставаться девой обличьем, покуда трижды не изменит ей любовь. Если же не повезёт ей в любви три раза, то чтанет она оленем уже навсегда.

— Первым полюбил её поэт, вторым — менестрель, а третьим — рыцарь, и каждый, в свою очередь, обнаружив её истинную природу, бросал её. Да и кто может любить даму, которая по естеству — олень?

Долго слышались лишь тиканье часов да слабый шум фонтанных струй.

— Так что же потом, — спросил Писец, — когда любовь изменила ей в третий раз?

— Потом, когда любовь изменила ей в третий раз, — сказал Токо, — ей вернулось её истинное сердце.

Часы ни с того, ни с сего пробили семь.

— Сказал ли ты мне правду? — спросил Писец.

— Белый олень во времена моего батюшки не знал своего имени, потому что у диких зверей не бывает имён, и помнились ему лишь деревья и поля, и больше ничего, — ответил Токо.