Чтение онлайн

Эволюция же на Западе шла естественным путем. И далеко не всегда лучшие порождали лучших. Науке давно известен феномен: гены гениев не передаются от родителей детям, а распыляются непредсказуемо и произвольно между внуками, правнуками и даже сводными потомками. [69] Многие бессмертные отказывались заводить детей. Ведь самое страшное для родителей – это пережить, похоронить собственного ребенка, мало того – всегда знать, что похоронишь. Основным звеном воспроизводства нации стали привилегированные временем, то есть те, кому чуть-чуть не хватило до высшего уровня, но был предоставлен шанс самосовершенствоваться. Преодоление себя и своей природы стало их лозунгом. Ведь обновление их организма продолжалось лишь до тех пор, пока общество нуждалось в них как в полноценных гражданах. Они старались вовсю, шли вперед и вперед, ни на секунду не останавливаясь, пробуя свои силы в самых разных профессиях, приобретая все новые и новые призвания. Гонка по вертикали: в любую минуту можешь сорваться вниз и стать смертным – тем, кто влачит жалкое существование, наподобие далеким предкам ежесекундно дрожа перед холодом, темнотой и неотвратимостью могилы. Смертным, конечно, позволено выбрать заморозку, вот только на Земле им остаться уже не суждено из-за угрозы перенаселения. А при столь шаткой перспективе освоения космоса ледяной сон для них мог вполне превратиться в ту же могилу. Поэтому смертные продолжали проживать каждый день как последний и … верить, отказываясь от заморозки в пользу Царства Небесного. Если на свете и существовало Слово Божие – то только для них.

А привилегированные временем сохранили способность рисковать, идти напролом и добиваться невозможного, именно они и рожали бессмертных. Точнее, не рожали, конечно, давно уже существует эктогенез. Кому захочется рожать в муках, если можно получить готового ребеночка «из пробирки» легко и безболезненно? [70] Они же – единственные из всех живущих, могли сами выбирать конечный пункт остановки. Сдаться на пределе усталости, предпочтя спокойную старость и смерть, или биться до конца, пока более достойные не вышибут из седла на лед или в землю. Только они еще к чему-то стремились и помнили, что значит быть ветром. У остальных элементарно отсутствовала мотивация. Смертным не позволено остаться, бессмертных никто не отпустит.

Влад завидовал им, временщикам: они принадлежали себе, он – обществу. Привилегированным временем было позволено рисковать, ведь, сорвись они вниз, никто не заплачет: на их место всегда найдется другой. А ему придется до бесконечности шлифовать свой алмаз, совершенствуясь вместе со ВСЕМ человечеством, наперегонки с вечностью. Он не вправе что-либо менять, ведь он – заложник их последней надежды. Но Полина уже успела заразить его своим лейтмотивом преодоления. Он МЕЧТАЛ падать и разбиваться о лед.

– Третий уровень. Бессмертие, – объявили ему, когда тело довели до температуры 36.6, из вен выкачали глицерин, [71] а нанороботы закончили ремонт его клеток. Это было… он не смог вспомнить когда. Он не помнил и своей предыдущей жизни: при «воскрешении» память не восстанавливали. Кому в новом прогрессивном столетии нужны средневековые восставшие из мертвых, постоянно ноющие, как старики у предков: «А вот у нас было лучше, справедливее, честнее, добрее?». Восстановив нормальную работу мозга, в него закачивали обновленную информацию, соответствующую потребностям настоящей реальности.

Достаточно знать, что сейчас на дворе 2112 год, утверждали бессмертные. Остальное всегда можно выяснить, подключившись к эмоциональному калейдоскопу. Ответ на вопрос необходимо знать лишь во время решения той или иной задачи, а дальше – к чему копить ненужную информацию в голове? Твой коэффициент восприятия позволяет впитать необходимые знания и справиться с любыми трудностями в считанные секунды.

Влада сразу обеспечили всем необходимым: домом, едой, одеждой, работой. Бессмертные – выгодное вложение инвестиций для общества. А потом он только тем и занимался, что готовил новых ученых, космонавтов, технологов – всех, кто способен сделать этот мир еще и еще лучше. Он помнил все, что касалось эмоционального опыта предков, но не мог вспомнить свой. Жесткий диск памяти переполнен.

Эффект замещения был свойственен еще памяти предков: никто из них не мог вспомнить во всех подробностях свое детство, не помнил всех людей, с которыми сводила его судьба. Статическая и динамическая память. Вы никогда не забудете свой первый рассвет, но вряд ли расскажете, что происходило в первый день зимы такого-то года, если он ничего не изменил в вашей жизни. То же и с лицами людей, именами, датами, числами, словами, образами, звуками, запахами… Чем ярче они, тем вероятнее запомнятся и наоборот. Но если до бесконечности смешивать даже самые яркие краски, мир станет черно-белым. Информационная передозировка, эмоциональное выгорание.

«Полина… Ты дала мне имя, – размышлял Влад. – Значит, мне нужно вспомнить дату рождения. Именно рождения, а не разморозки. Тогда я смогу понять, могли ли мы раньше быть вместе или Белый город – всего лишь иллюзия, ошибочная интерпретация эмоционального калейдоскопа».

День рождения… Наверно, в тысячный раз уже не станешь устраивать вечеринки. Но для далеких предков и ныне живущих смертных это самый настоящий праздник с тортами, зажженными свечами и шампанским. Счастливые!

Он был на одном из них. У Марка. Того самого мальчика из групп обучения эмоциональному опыту, который ПОЧУВСТВОВАЛ дождь и поведал ему, что счастье – это жить без сожалений.

– У него тоже есть имя? – удивился Влад.

– Да, – ответила мама мальчика. – Мы с отцом – смертные и храним верность традициям.

«Ребенок смертных! Как бастард у прошлых, неожиданно для всех выигравший трон и корону в лотерею», – понял, наконец, Влад, почему его пригласили. Никто другой не пришел бы, а он – все-таки учитель, он несет за Марка ответственность.

– Наши предки верили, что имя влияет на судьбу человека, – продолжала она. – Его пра-пра-пра дед был талантливым художником. Правда, его картины не сохранились в пространстве эмоционального калейдоскопа. Он писал лишь до тридцати лет. Потом вел самый обыкновенный образ жизни: растил дочь, затем внука. По крайней мере, Марк искал его картины, но ничего не нашел. Может, вы сможете ему в этом помочь? Мы назвали Марка в его честь. Мы хотели ему лучшего будущего, чем имеем сами.

Она с трудом поднялась из-за стола, прихватив рукой хрустнувшую спину.

«Как, наверно, это ужасно чувствовать постоянную ноющую боль. Их ведь никто не ремонтирует», – подумал Влад.

Мама Марка вернулась с потускневшими картонными квадратиками и прямоугольниками в руке – фотографии древних.

– Вот, сохранились фото его картин. На них очень грустные лица, правда? Это такой художественный стиль – депрессионизм [72] называется. Может, слышали? – между набухшими от слез и времени веками в потемневших зрачках плескалась надежда.

Все четверо: Влад, родители и мальчик склонились над фотографиями, словно именно эти квадратики приговорили семью на вечные поиски истины.

– Нет, – покачал головой Влад, – я никогда не встречал ничего подобного. Ни в калейдоскопе, ни в Музее Минувшего.

– Жаль, – вздохнула она, – ведь это ему Марк обязан бессмертием.

– Но я могу поискать, сами знаете, замещение, всего просто не вспомнишь, – обнадежил ее Влад.

– Мы были бы вам очень признательны! Ведь мы – смертные и не подключены, а Марк только учится, – и глаза вновь увлажнились надеждой. – Мечта о ребенке появляется, когда влюбленные вдруг понимают, что не властны над временем и не умрут в один день. Непреходящий страх полного одиночества, страх того, что один из нас переживет другого. Марк стал нашим спасением, но мы не ждали такого финала. У него тоже третий уровень, как и у вас. И мы ничего не можем с этим поделать: ему свойственно забывать…