Чтение онлайн

Солнце косо проникало в комнату и ложилось параллелограммами на мытый пол. Когда всё расставили, развесили, разложили, голоса наши перестали отдаваться звоном в стенах и потолке.

— Ну, вот, ничего теперь, — сказал Генеральский. — Гардины повесите, и можно жить…

— Девчонки клюквы вам насобирают, — сказал Лабутин. — А мы дрова будем таскать.

Они стояли, неловко опустив руки, не зная, нужно ли еще что делать или уходить.

— Картошку в колхозе не покупайте, — посоветовал Генеральский. — Мы вот интернатскую выкопаем, отдадим вам подешевле.

Лабутин добавил:

— Капустки можно на зиму засолить, грибков…

Учительница засмеялась.

— Да вы что, ребята! — Ведь это целое хозяйство. До чего смешные! Еще козу, скажете, завести?

Генеральский отвернулся и стал смотреть в окно, а одной ногой постукивать по полу: «тук-тук-тук».

А она в это время ставила на стол рябиновый букет.

— Козу не козу, — сказал Лабутин, — а солонинки на зиму надо…

— Ты скажешь! Думаешь, не будет у меня зимой других забот? И вообще я, ребята, против того, чтобы учитель имел хозяйство. — Она посмотрела на меня: — А вы?

— Я за коммуну, — ответил я со стремянки. — За учительскую коммуну.

«Тук-тук-тук», — стучал Ванька Генеральский.

— И за детскую. Я — за всеобщую коммуну, — сказал я с высоты.

— Знаем, — сказал Генеральский, не отрываясь от окна и не переставая стучать. — Без хозяйства и уехать недолго…

— А с хозяйством? — спросил я.

Мы помолчали.

— Ну, так как, — спросил Лабутин, — картошку по десять копеек в интернате будете брать?

Эмилия Борисовна всплеснула руками и сердито рассмеялась.

— Это ж надо, а! Вы что, торговать ко мне пришли?

— Пойдем, — сказал Генеральский. — Нужны будем, так позовут…

Мы послушали, как стучат в сенях их сапоги, и она сказала:

— Плохо я с ними говорю, да? Надо помягче? Но я их боюсь, боюсь!

…Я привез с собой аккуратно переписанные лекции. В них говорилось о правилах хорошего тона, о культуре, которой окружил себя в быту человек.

По пустым огородам гонялись интернатские мальчишки. Их высокие голоса чисто звенели в осенних сумерках.

Я решил, что когда-нибудь надо начинать, и, спустившись с крыльца, позвал их к себе.

Притихшие, они расселись по лавкам, с любопытством поглядывая на полки с книгами и офорты.

Я достал из тумбочки тарелку, вилку и нож. Их взгляды скрестились на моих руках.

— Ребята, — сказал я, — вы должны выйти из школы культурными людьми. Сегодня у нас первая беседа…

Мой голос и слова показались мне фальшивыми, но я, поборов себя, продолжал:

— Мы начнем с самого простого — с еды.

Интернатские шевельнулись, мне показалось, что я вызвал их интерес, и с воодушевлением принялся рассказывать о правилах поведения за столом. Я садился, вставал, лязгал ножом и вилкой, разрезая воображаемые бифштексы, утирал салфеткой губы и говорил, говорил, говорил…

Когда я заметил, что глаза их вновь заблуждали по стенам, я кончил.

— Спасибо вам, — благодарили ребята. — Спокойной ночи.

Они бережно расставляли лавки по местам и, стараясь не шуметь, по-одному выходили из комнаты.

Я не был доволен своим первым уроком хорошего тона. И все-таки мне показалось, что я чем-то их задел!

Я вышел с папиросой на крыльцо. Где-то у клуба устало колотил движок. Скрипел, покачиваясь, фонарь над магазином. В сенях вдруг застучали половицы, и на улицу вышли трое ребят.

— Обратно Митяй картошки не начистил, — недовольно сказал один голос. — А я с обеда не евши.

— А я с утра! — подхватил другой. — Зато лекцию послушали. Кра-асиво он говорит!

— Я аж весь слюнками истек! — воскликнул третий. — Эй, ребята, а учитель-то небось сейчас сало с огурчиком жует и ножичком разрезает!..

И они засмеялись.

Поздно вечером, когда электричество, промигав три раза, потухло во всей деревне, я снова позвал ребят к себе. Мы сидели в моей комнате при керосиновой лампе и ели жирную кашу с луковой подливкой. Ели из одного чугунка, деликатно уступая друг другу очередь. Красиво ели, с достоинством. А встречаясь друг с другом глазами, посмеивались.

Ванька Веселов вошел в сени и постучался.

— Яков Евсеич, ты дома?

— А где ж мне быть? — ответил хозяин. — Сегодня выходной. Заходи, Ваня.

— В телевизор можно посмотреть?

— А то нельзя! Что-то худо сегодня показывают… Какая-то антимония. Пилорама не работает, а все равно трясет.

Он склонился перед телевизором, заслонив собою весь экран.

Яков Евсеич любил, когда к нему кто-нибудь приходил. Пожалуй, он и телевизор завел для этого. Был он уже третий год вдовцом, работал заведующим почтой и даже дома носил синюю фуражку.

Зрители являлись по вечерам. В это воскресное утро Ванька был один.

На экране все слоилось и мелькало, сколько ни крутил Яков Евсеич подряд все ручки.

— Ладно, может само отладится, — сказал он. — Попробуй покуда лепешек, сам испек… Ну, как там ваш Лев Евгеньевич живет?

— Он-то хорошо. Прислали нам нового учителя по литературе.

— Бабу?

— Городского мужика.

— Ого!.. Хорошо! Вкусные лепешки-то? Сало кончилось, на маргарине…

— Вкусные. Пришел к нам в интернат, принес картинок. Давайте, мол, под стекло забирать…