Чтение онлайн

— Я так соскучилась! Написала вам три письма, послала с оказией в Улак, а оттуда кто-то пришел через горы и сказал, что вы махнули в Америку… Перепугалась я, ребята… Потом объяснили, что вы поехали за пачкающим камнем и бумагой.

Крутая тропа вела наверх, к ярангам, к маленькому домику.

— Ну как ты тут? — спросил Петр.

— Привыкаю понемногу, учу эскимосский язык. Начала занятия в школе, — деловито ответила Лена.

Новость поразила Сорокина.

— Как — ты уже открыла школу?

— Да. Первого сентября, как полагается.

— Как же так, Леночка? — растерянно пробормотал он. — У тебя же нет письменных принадлежностей…

— У меня своих было двадцать карандашей и тридцать тетрадок, — сообщила Лена. — На первое время мне хватит.

«Вот так пожалел Леночку», — обескураженно подумал Сорокин.

Небольшой домик был разделен на две половины. В классной комнате стояли два длинных стола со скамейками, а на стене была прибита старая моржовая кожа со следами мела.

— И мел у тебя есть? — удивился Петр.

— Не мел, а белая глина, — пояснила Лена. — Утоюк принес. Писать можно, но стирать трудно. Все-таки нужна настоящая классная доска.

Лена затопила печку, поставила чайник, Сорокин передал ей картонные коробки.

— Это тебе американские подарки.

— Спасибо, ребята, — смущенно поблагодарила она, — ну, куда мне столько! Небось себе не оставили?

— Да что ты! — неуклюже соврал Драбкин. — У нас этого добра полный вельбот.

Лене было приятно получить сразу столько лакомств. И в эту минуту она совсем не походила на учительницу первой эскимосской школы, в эту минуту она была обыкновенной девчонкой, которой впору еще играть в куклы.

За чаепитием Сорокин спросил:

— Как у тебя с уроками?

— Ох! — вздохнула Лена. — Главная трудность — язык. Утоюк, правда, помогает, но ведь он еле-еле говорит по-русски. А ученики очень способные, быстро все запоминают… Будь у меня хороший переводчик, мы бы уже далеко продвинулись. На первых уроках я просто разговаривала с учениками, а Утоюк пытался переводить. Многое путал, но теперь мы все больше и больше понимаем друг друга. Главный девиз занятий: грамота — это паше будущее, надежда на новую жизнь.

Сорокину показалось, что он только сейчас по-настоящему увидел Лену. В техникуме, на пароходе он смотрел на нее, как на обыкновенную, ничем не примечательную девушку. А теперь… Теперь она была красивой — лицо ее раскраснелось, белокурые волосы выбились из-под косынки…

— А как тут одной-то, не тоскливо? — спросил Драбкин.

Лена сразу стала серьезной.

— Ох, ребята. Первые дни такое было — хоть беги через горы к вам! Особенно ночью. Лежишь под одеялом и слушаешь. Сначала звенит в ушах, а потом начинает мерещиться всякое. Море дышит, стонет, даже охает. Мне Утоюк рассказал легенду о морском великане, который расхаживает по этим местам. По морю идет — а вельботы снуют у него под ногами. Питается он китами — моржи для него слишком мелки. На один раз ему пять-шесть китов нужно. Поест этот великан и уходит спать в тундру. Возьмет, отломит верхушку горы и под голову положит вместо подушки. Он добрый, этот великан. Он помогает охотникам. В той легенде говорится, как он спасал нуукэнцев, попавших в шторм. Он попросту взял их вместе с байдарами в свою рукавицу и держал там, пока не стих ветер.

Лена рассказывала с увлечением.

— В плохую погоду ходить по нуукэнским улицам просто беда — того и гляди унесет в море. В прошлом году ураганом сдуло бабушку Кагак. Рассказывают, летела она по воздуху, как на крыльях… Ну, а мне надо было обойти все яранги, познакомиться с каждой семьей… Думаю вот начать занятия для взрослых. Желающих тут много.

— Для взрослых? — удивился Сорокин. — Замахнулась ты, однако, Лена!

— Что же делать? — пожала она плечиками. — Ходят, спрашивают. Сам Утоюк не прочь сесть за парту. Выпросил у меня тетрадку и что-то записывает на уроках…

Лена поставила второй чайник на печку, открыла большим охотничьим ножом банку сгущенного молока, достала пачку американских галет.

— Угощайтесь, ребята. У меня сегодня праздник… Кстати, готовим концерт к Октябрьской годовщине. Разучиваем «Варшавянку» и еще несколько песен. Слух у моих учеников отличный, мотив запомнили сразу. Вот только со словами трудно. Не понимают. Приходится поначалу рассказывать.

— Ну, Лена… — сокрушенно вздохнул Сорокин. — И как это у тебя все сразу получается? Неужели нет таких, кто мешает?

— Как нет? — вспыхнула Лена. — Тут такие буржуи! Вот шаман Хальмо. В первый день пришел ко мне и потребовал, чтобы я учила грамоте только его, всем остальным она якобы во вред. Я объяснила, что послана сюда Советской властью прежде всего учить детей. На второй день он принялся угрожать, говорил, что поступаю я плохо: ведь не едет же он, Хальмо, в Россию учить шаманскому искусству русских детей? Кое-как объяснила ему про пролетарскую солидарность. Но и тут Хальмо нашелся. Стал говорить, что революция нужна только белым, потому что это они разделились на бедных и богатых. А у нас, мол, у эскимосов, такого разделения нет. Все одинаково бедны. Но я уже успела пройти по селу и посмотреть, у кого что есть. Конечно, не бог весть какое богатство у здешних буржуев: байдара или деревянный вельбот. Ну я и сказала ему это. А шаман все свое гнет… Хитрый мужик.

Лена налила чай, разбавила его сгущенным молоком, сама села напротив Сорокина и стала мочить в кружке твердую как фанера галетину.

— Испечь бы настоящего хлеба! — вдруг с тоской выдохнула она. — Я уже думала, как это сделать: надо только достать закваску. Не догадались в Америке взять?

— Как-то в голову не пришло, — виновато проговорил Сорокин.

Мужчинам Лена постелила в классе.

Перед сном Сорокин все же заглянул к ней в каморку: там было уютно. Сколоченная из досок кровать покрыта белыми оленьими шкурами, а сверху еще и лоскутным одеялом. На стене развешаны фотографии, журнальный снимок, изображающий дерево. На маленьком столике, покрытом белой тряпицей, лежат книжки. На полу разостлана шкура белого медведя.

— Шкуру мне принес Утоюк, — сообщила Лена. — Так теплее. А в первые заморозки иней проступал сквозь половицы. Это лампа, — Лена показала на жестяную лоханку с фитилем, стоящую на подоконнике. — Жирник. Горит ровно, почти без копоти.

— Ты изобрела?

— Нет, ребята сделали.

— Надо срисовать. У нас ведь тоже нет ламп.

Сорокин достал блокнот, купленный в американской лавке, и набросал схему жестяной коптилки на нерпичьем жиру. Пока он рисовал, Лена сидела рядом и смотрела на него. Он чувствовал ее взгляд, теплый и нежный, слышал ее негромкий, даже немного робкий голос. И ему снова представилось, как эта маленькая, хрупкая девушка остается каждый вечер одна, вот в этом домике, как слушает она море и ветер, как, должно быть, тоскует по своим родным и друзьям. Что ни говори, а им с Семеном легче, их все-таки двое… Сорокину вдруг захотелось утешить Лену, сказать ей что-то ласковое, бодрящее, но вместо этого он вдруг предложил: