Чтение онлайн

Я опишу в депеше подробности сражения по мере того, как оно будет разворачиваться.

Шериф начал атаку с яростного обстрела; я приказываю открыть огонь; сейчас два часа пополудни.

Три часа. После страшной бойни, устроенной нашей артиллерией, арабы в третий раз возобновляют наступление. Я потерял треть солдат.

Четыре часа. Арабы бросаются в реку и овладевают небольшими судами. У меня осталось лишь двенадцать солдат, остальные ранены или убиты. Я подожду, когда арабы заполнят «Италию», и подорву себя вместе с ними.

Я вручаю эту депешу смелому и ловкому человеку, который обещал мне, если его не убьют, добраться до вас, где бы вы ни были.

Через десять минут все будет кончено.

Капитан Моранди».

— Что же дальше? — спросил Бонапарт.

— Это все, — сказал Бурьенн.

— А Моранди?

— Взорвал корабль, генерал, — ответил посланец.

— А ты?

— Я не стал дожидаться, пока он взорвется, и заранее прыгнул в воду, предварительно тщательно запрятав депешу в кисет; я проплыл под водой до места, где можно было затаиться в густых водорослях. Когда настала ночь, я вышел из воды и на четвереньках добрался до лагеря, подкрался к спящему арабу, заколол его кинжалом, захватил его верблюда и умчался во весь опор.

— Ты прибыл из Дайрута?

— Да, гражданин генерал.

— Без происшествий?

— Если ты называешь происшествиями то, что в меня несколько раз стреляли из ружья или стрелял я сам, так со мной, а также с моим верблюдом случилось немало происшествий. Мы с ним получили четыре пули на двоих: три угодили ему в ляжки, одна — мне в плечо; нас мучила жажда, нас мучил голод; он ничего не ел, а я ел конину. Но вот мы прибыли. Ты здоров, гражданин генерал! Больше ничего не надо.

— А Моранди? — снова спросил Бонапарт.

— Черт возьми! Он сам поджег порох, и я думаю, что было бы нелегко отыскать клочок его тела хотя бы величиной с орех.

— А «Италия»?

— О, «Италия»! Тем, что от нее осталось, не заполнишь и спичечный коробок.

— Ты был прав, приятель, это дурные новости! Бурьенн, ты скажешь, что я суеверен; ты слышал название джермы, которая взлетела на воздух?

— «Италия».

— Ну так слушай, Бурьенн. Италия потеряна для Франции, с этим покончено; мои предчувствия никогда меня не обманывают.

Бурьенн пожал плечами.

— Какую связь вы находите между судном, которое было взорвано в восьмистах льё от Франции, на Ниле, и Италией?

— Я сказал, — произнес Бонапарт с пророческой интонацией, — вот увидишь!

Затем, немного помолчав, он сказал, указывая на гонца:

— Уведи этого парня, Бурьенн, дай ему тридцать таларо и запиши с его рассказа донесение о дайрутском сражении.

— Если бы вместо тридцати пиастров, гражданин, — сказал сержант, — ты велел дать мне стакан воды, я был бы тебе очень признателен.

— Ты получишь тридцать таларо, ты получишь полный сосуд воды и ты получил бы почетное оружие, если бы у тебя уже не было сабли генерала Пишегрю.

— Он узнал меня! — вскричал сержант.

— Таких смельчаков, как ты, Фалу, не забывают; только не дерись больше на дуэли, иначе берегись гауптвахты!

Армия начала отступление вечером, чтобы скрыть свое движение от неприятеля и избежать дневной жары.

Был дан приказ следовать по берегу Средиземного моря, наслаждаясь морской прохладой.

Перед отъездом Бонапарт вызвал к себе Бурьенна и продиктовал ему приказ, предписывавший всем солдатам идти пешком, поскольку лошади, мулы и верблюды предназначались для больных и раненых.

Анекдот дает порой более полное представление о душевном настрое человека, чем самые пространные описания.

Когда Бонапарт продиктовал приказ Бурьенну, старший конюх, которого звали папаша Вигонь, вошел к генералу в палатку и, приложив руку к шляпе, спросил:

— Генерал, какую лошадь вы оставляете для себя? Бонапарт косо посмотрел на конюха и, ударив его хлыстом по лицу, вскричал:

— Разве ты не слышал приказа, дурак? Все идут пешком, и я тоже, как все. Вон!

Вигонь ушел.

В армии было трое больных чумой, слишком слабых, чтобы можно было думать об их транспортировке. Их оставили у горы Кармель на милость турок, под присмотром монахов-кармелитов.

К несчастью, там не оказалось Сиднея Смита, чтобы спасти французов. Турки их зарезали. Это известие дошло до Бонапарта, когда он находился в двух льё от горы Кармель.

И тут Бонапарт пришел в неистовую ярость, которую лишь предвещал удар хлыста, полученный папашей Вигонем. Последовало распоряжение остановить артиллерийские повозки и раздать солдатам факелы.

Им было приказано поджигать небольшие города, селения, деревушки, дома.

Ячмень уже колосился вовсю.

Его тоже подожгли.

То было жуткое и величественное зрелище. Весь берег на протяжении десяти льё был объят пламенем, и море, словно гигантское зеркало, отражало этот необъятный пожар.

Людям казалось, что они движутся между двумя стенами огня, настолько точно море отражало картину на берегу. Лишь покрытое песком взморье, уцелевшее от огня, казалось мостом, переброшенным через Коцит.

Берег представлял собой прискорбное зрелище.

Немногих, наиболее тяжело раненных, поместили на носилки, другие ехали на мулах, лошадях и верблюдах. Волею случая Фаро, раненному накануне, достался конь, на котором обычно ездил Бонапарт. Главнокомандующий узнал и своего скакуна и всадника.

— А! Вот как ты отбываешь сутки ареста! — вскричал он.

— Я отсижу их в Каире, — отвечал Фаро.

— Нет ли у тебя чего-нибудь выпить, Богиня Разума? — спросил Бонапарт.

— Стакан водки, гражданин генерал. Он покачал головой.