Белогвардейцы
Шрифт:
– Наталья!
– Здравствуй, милый!
– Из-за занавески павой выплыла Наталья. Глаза пьяные, с разгульной поволокой, но улыбается ласково.
– Не узнаешь?
– И рассмеялась, обняла за шею.
– В счастливую ночку ты, милый, родился... Только уехал, а в село - красные! И порубали ваших. А кто цел остался, того в сарай поповский заперли...
– Врешь, зараза!
– сбросил Крымов с плеч нежные ручки, матом вызверился.
– Не верю!
Наталья отпрянула, рухнула на колени, перекрестилась.
– А я в саночки - и до тебя! Предупредить, думаю, надо...
На Крымова словно ночь накатила - посерел, снял
фуражку, привалился к стене, из горла - всхлипы звериные.
Офицер поморщился.
– Тимоха, дай ему выпить.
Тимоха - рослый молодец в косоворотке - встал, поднес Крымову стакан самогонки. Ротмистр выпил, повел прищуренным глазом и, поймав взгляд Натальи,
спросил:
– И командира тоже?
– Точно не знаю. Но слух был, что допрашивали его.
– Раз допрашивали, значит, живой, - сказал офицер.
– Выручать надо. Пойдешь выручать?
– А вы кто? ~ опешил Крымов.
– Сначала сам представься.
– Ротмистр Второго уланского полка Крымов.
– С красными, значит, воюешь?
– Офицер кистью руки картинно разогнал плавающий перед лицом папиросный дым.
– Повезло тебе, нынче мы тоже с этой
сволочью воюем. Так что, выходит... союзнички мы.
– И оглушительно расхохотался. Затем вытер выступившие на глазах от смеха слезы и, уже обращаясь к своим, спросил: - Так что, братва, берем их благородие в союзники?
– Берем, - за всех ответил Тимоха.
Офицер сжал пальцы в кулак.
– Назар Фомич, собирай войско!
И начался спектакль. Такого спектакля Крымов еще не видел и вынужден был признать, что как режиссер-постановщик Назар Фомич - гений!
Тимоха нацепил портупею с шашкой, перекинул через плечо обрез и прямо на глазах превратился в лихого кавалериста, дряхлый старикашка, встретивший Крымона на околице, - в сноровистого пулеметчика; откуда-то из глубины двора выкатилась телега, Тимохины молодцы установили на нее два "максима", впрягли тройку лошадей, и вот уже мимо Крымова катит не телега, а наводившая ужас на красных и на белых знаменитая махиовская тачанка.
– Как тебе мое войско?
– спросил офицер, гарцуя перед Крымовым на вороном жеребце.
Ничего не ответил Крымов, но, проводив восхищенным взглядом уходившие на марш двенадцать тачанок и четыре взвода но тридцать сабель в каждом, подумал, что если бы они объединились с Махно годом раньше, то неизвестно, кто бы сейчас катился к Новороссийску - они или красные.
Дольников вошел в хату и поморщился: тяжелы и табачный дым клубами гулял по комнате - не продохнуть.
– Здесь что, совещание было?
– Он бросил короткий взгляд на Сырцова, который с усердием играл роль спящего, и, не дождавшись ответа, принялся стаскивать
шинель.
– Или один смолил?
Сырцов повернулся на спину, рынком сел. Он не был ни грустен, ни подавлен, ни взволнован. И не возмущен. Но он как бы перестал быть самим собой, утратил себя,
развалился на куски, и каждый кусок жил своей, самостоятельной, жизнью. И это ощущение разорванности сковывало его, словно железный обруч бочку, мешало
дышать, думать, и ему вес время хотелось ущипнуть себя, удостовериться, что это он, Федор Сырцов, сидит здесь, в этой продымленной хате, а перед ним - крепко
сколоченный деревенский стол, печка, усталое лицо начальника штаба.
– Ничего не понимаю, - сказал Сырцов, встряхивая головой, словно хотел проснуться.
– Чего ты не понимаешь?
– спросил Дольников.
– Ни-че-го!
– Это уже хорошо.
– Дольников, чтобы проветрить комнату, распахнул дверь.
– Один философ сказал: "Я знаю только то, что я ничего не знаю". А философ
этот, Феденька, был умнейшим человеком.
– Ну и что?
– Как что? Значит, и ты скоро соображать начнешь.
– Дверь закрой, философ, - беззлобно проворчал Сырцов.
– Хату выстудишь,
– Так дымно, - запротестовал Дольников.
– А ты в печку дров подбрось - вытянет.
– Сырцов сунул в рот папироску и надолго замолчал.
Дольников бросил в чрево печки два сухих полешка, стащил сапоги, подержал их за лямочки, пристально рассматривая, и неожиданно расхохотался.
– Ты чего?
– спросил Сырцов.
– Полковника вспомнил...
– Он действительно с тобой в нлену был?
– Два года.
– Тоже, значит, хлебнул лиха... А как же вы бежали? У них что, охрана хреновая?
– Охрана у них образцовая, но... Нас заразил жаждой свободы Тухачевский...
– Тухачевский?
– вскинулся Сырцов.
– Он что, тоже с вами сидел?
– Сидел, - кивнул Дольников.
– И первым бежал.
– Каким образом?
– Комендант разрешил прогулки вне лагеря, если
пленный давал подписку, скрепленную честным словом...
– Подписку? Насчет чего?
– Что он не будет пытаться бежать... Тухачевский
отказался от подписки, но слово дал...
– И сбежал!
– вскочил Сырцов.
– Сбежал.
– Молодец!
– Сырцов возбужденно прошелся по комнате, вскинул руку с дымящейся папиросой и вдруг замер, устремив на Дольникова угрюмый, настороженный взгляд.
– Мне твой полковник тоже слово дал...Сдержит?
– Сдержит.
– А чем он лучше Тухачевского?
– У них взгляды разные... Тухачевский считает честное слово понятием, предназначенным специально для того, чтобы нарушать его перед дураками...