Чтение онлайн

Витязи не торгуют сестрами и дочерьми, а жена — не стена, можно и подвинуть. Господарь при полном согласии сына и дочери выбрал меньшее из зол. И теперь Миклош должен привезти это зло, которое зовут герцогиня Шарская, в свой дом.

Наследник решительно подкрутил темный ус и поправил шапку с журавлиным пером.

— Не робей, Янчи, вывернемся. Считай это за охоту.

— Отродясь на мармалюк [1] не охотился, — огрызнулся Янош, — ну да пересолим да выхлебнем.

У Миклоша Мекчеи были черные глаза, дерзкие и веселые. Самые красивые в мире, Аполка смотрела в них и не понимала, как она прожила без алатского витязя почти семнадцать лет. Огнекрылая бабочка и цветок жасмина и впрямь принесли ей счастье, невозможное, негаданное, непредставимое. Подумать только, еще утром она едва не расплакалась, узнав об отцовском решении. А сейчас готова идти в Алат пешком через все горы и реки.

— Прекрасная Аполка покажет мне сад? — поклонился Миклош, и отец довольно улыбнулся.

— О, да, сударь, — пролепетала девушка и поднялась, благословляя мать, заставившую ее надеть лучшее платье — белое с изумрудной в цвет глаз отделкой. Миклош тоже улыбнулся и подал даме обернутую плащом руку. Из рук матери выпал и разбился хрустальный бокал, кто-то, Аполка не поняла кто, пробормотал «к счастью». Дядя Колен, отец Анны громко заговорил о соколиной охоте, Миклош тронул свободной рукой темный ус:

— Если прелестная Аполка боится, что роса намочит ее милые ножки, найдется рыцарь, готовый нести ее на руках.

Прелестная Аполка предпочла идти сама, хотя ноги держали плохо, а голова кружилась, как в детстве, когда она нечаянно хлебнула сливовой наливки. Миклош что-то говорил и смеялся, она понимала и не понимала одновременно, потому что главное было в другом, в том, что он здесь, рядом. Он нашел ее, а ведь они могли никогда не встретиться. Как страшно!

— Что ответит моя богиня? — требовательный голос прорвался сквозь сияющую стену, отделившую Аполку от ставшего вдруг прошлым мира, — могу ли я надеяться?

На что? От нее что-то зависит, что-то важное для него? Да она отдаст ему все — сердце, жизнь, душу, только б он не исчез, не рассыпался белыми лепестками, как витязи ее снов.

— Прелестная Аполка молчит, но молчание может значить так много. Оно может убить, а может дать жизнь.

— Что? — выдохнула девушка, — что я должна сделать?

— Богиня не может быть никому должна, — голос алата стал хриплым, словно он был болен или это она больна? — но я воин, я должен знать правду. Если прекрасная Аполка велит мне уйти, я уйду. Я смогу жить, смогу сражаться, но мир для меня погаснет.

Она все еще не понимала, только сердце билось часто-часто. Миклош опустился на колено и склонил голову.

— Каков будет приговор?

— Приговор? — пролепетала девушка, — приговор?

— Аполка отдаст мне свою руку, — витязь резко поднял голову, в темных глазах сверкнули золотые искры, — и сердце?

Аполка вздрогнула, лунный свет разбился о шитую золотом перевязь любимого. Из раскрытых окон донеслись звуки лютни — пришел менестрель, тот самый, что пел о любви, победивший саму смерть.

— Аполка, — шептал Матяш, — одно слово, только одно. Да или нет?

— Не здесь, — девушка, поразившись собственной смелости, схватила чужую руку, горячую и сильную, — не здесь. Идем.

Они бежали через белую от ночных амапол поляну, а вокруг плясали светлячки, а, может, это были звезды? Матяш молчал, но когда Аполка споткнулась, подхватил ее на руки.

— Куда? — спросил он, и девушка, не в силах ответить, махнула рукой вперед, туда, где заросли были всего гуще, но сквозь них упрямо светилась зеленая звезда.

— Голубка, — шептал Матяш, — белая голубка с зелеными глазами… Моя голубка…

Поляна кончилась, над ними сомкнулись усыпанные невидимыми в темноте колокольчиками ветки, пылающие щеки остудила роса. Сюда музыка не доносилось, но где-то рядом заливался соловей.

— Куда? — повторял Матяш, и Аполка, все еще не в силах говорить, показывала.

Заросли барбариса, поляна уже увядших примул, форелевый ручей, живая изгородь, старая акация... Девушка только слегка шевельнулась, и державшие ее руки, такие сильные и такие нежные уже опускали ее на землю.

— Это здесь? То, что ты хочешь мне показать?

Это здесь, но как рассказать о повязанной ночью ленте, засыпанном колодце, алой бабочке, предсказавшей счастье?

— Миклош…

— Да?

— Это… Это очень старое место. Раньше тут было… Были…

— Сюда приходили спутники прежних? — в голосе Миклоша не было удивления, напротив, — в Алати много таких мест — Вешани, Радка, Сакаци…

— Они и сейчас здесь, — она должна ему рассказать, чтоб он понял, она не будет иметь тайн нет, не от мужа, от любимого, единственного, родного, — я умирала, а они меня вернули. Это было на весеннем Изломе, они рассыпались лепестками вишен.

Миклош, я люблю тебя, только тебя и навсегда. Я умру за тебя, я… Ты — моя жизнь, я не верила…Не понимала.

— И я не понимал, — Миклош сжал ее руку до боли, — не знаю, тут ли они, но кровью клянусь, ты будешь со мной счастлива! И будь я проклят во веки веков, если я тебя обману

— Миклош… Я не предам тебя, никогда не предам. Только не тебя!

Это был ее первый поцелуй, и он был таким же, как в балладах. Нет, в четыре, в сорок раз прекраснее. Стена из белых лепестков сомкнулась, отделяя двоих от пиров, разговоров, войн, боли, смерти, старости. Аполка смеялась, плакала, шептала что-то безумное и слышала в ответ самые нужные в мире слова, а рядом пел соловей, захлебываясь от весны и радости.