Белая церковь
Шрифт:
– Сорока ты дремучая, - прошептал в ужасе священник, - а ты подумала, что ждет тебя, единственную в селе женщину, к тому же молодую, после того как вся эта армада переправится через Днестр?
– Ничего, у меня шестеро ребятишек. Они меня защитят.
– Да чем тебя те малолетки защитят?
– Чистотой и непорочностью.
– А если не смогут?
– Если не смогут, меня защитит этот храм.
– Если ты еще раз назовешь эту хибару храмом, я уеду, даже не дав тебе своего отеческого благословения...
Ее глаза, чистые степные родники, переполнились влагой.
– Да как не называть мне его храмом, когда вон сколько раз в зимнюю стужу тут на наших глазах рождался младенец! Сколько раз с этого амвончика доносилось слово господне! Сколько раз мы плакали, когда наступал час распятия, и содрогались от счастья, когда Иисус, воскреснув из мертвых и смертью смерть поправ, выходил оттуда в белом одеянии...
– Откуда выходил?
– Да вон из той боковой дверки...
Отец Гэинэ стоял над мешком, разинув рот, - такого с ним еще не бывало. Чтобы его прихожанка утверждала, что видела своими собственными глазами...
– Дочь моя возлюбленная... В трудные времена судьбу нашего народа решала не голова, а ноги.
– Вы думаете, мы бегством спасали себя?
– Чем же?
– Тем, что держались за эту глину и за этот крест.
Матушка на улице уже не стучала - она вопила в полный голос.
– Да иду же, вон он я, в дверях стою! Не знаю, - добавил священник, несколько понизив голос, - не знаю, дочь моя, может, я и не совсем прав, выбрав паству, а не храм, но выбор уже сделан, так что прощай, глупое мое дитя. Пусть в эту лихую годину бог хранит тебя, и твой очаг, и твою землю, и эту бедную...
– И этот храм.
– Ну хорошо. И этот храм.
Тяжелое, крупное лицо Екатерины озарилось счастьем.
– А если это храм и вы нас покидаете на столь долгое время, почему бы вам не вернуть хотя бы часть церковной утвари?
– Милая моя ягодка, что я могу вернуть, когда тут всего полмешка добра!
– Хоть бы Евангелие оставили. Какой это храм без слова господня!
– А то ты не знаешь, что у нас всего одно Евангелие, за которое я еще в позапрошлом году отдал кобылу с жеребенком и с тех пор на одной кляче езжу. Стыд и срам.
– А псалтирь?
– Псалтири у нас сроду не было.
– А вон там лежало несколько листочков?
– Там лежали всего три псалма, переписанные мной в молодости, когда еще рука не дрожала. Я их храню как свидетельство своей грамотности, вдруг проверка какая будет, но, если ты уж так просишь, я их тебе, пожалуй, оставлю. Только смотри, береги от огня, от влаги и не давай ребятишкам ими играть.
Завладев листочками, женщина положила их там, где они всегда лежали, и, вернувшись, встала в дверях, загородив собой выход.
– А... светить?
– Что светить?
– По вечерам, говорю, когда мы соберемся на вечерню и народ опустится перед алтарем на колени, а я выйду петь на клиросе...
– Да какое тут может быть пение?!
– Самое обыкновенное. Крещеные, как-никак, и, когда солнце пойдет к закату, а со стороны монастыря позвонят к вечерне, мы соберемся, оставшиеся в селе прихожане, я раскрою перед собой те листочки, и как мне тогда без свечки?
– Воска у меня нету, - сознался отец Гэинэ.
– Зачем тогда листочки подарили? Как я их в темноте читать буду?
– Дочь моя, какая свеча поможет тому, кто грамоты не ведает!
– Как не ведаю? Да сколько раз я тут, на клиросе, читала Часослов?
– Это потому, что, будучи от природы смышленой, ты выучила все наизусть и шпаришь по памяти.
– А вдруг в один прекрасный день бог смилуется, и буквы передо мной откроют свои тайны? Как я в ту тайну проникну, если в церкви будет темно!
Отец Гэинэ перекрестился и, запрокинув голову, признался всевышнему:
– Господи, какие у меня муки с этой дурой, какие муки!
Подумав, покопался в мешке, достал оттуда несколько огарков, завернутых в тряпочку.
– Воску тебе в жизни не видать, его у меня всего одна капля, и теперь, с этой засухой, неизвестно, насоберут ли его пчелы или нет. Вот возьми эти огарки. Дома скатаешь из них свечу. Да не надо мне руки целовать, они у меня в пыли да в грехах...
– Мы будем молиться за вас.
– Прощай, глупое дитя, и да пребудет с вами господь...
Проводив священника, Екатерина спустилась к одиноко стоявшему в низине домику. Развела огонь в печи, собрала свою ораву, быстро всех перемыла, причесала, обстирала. Пока она приводила своих птенчиков в божеский вид, воск тихо плавился перед огнем в глиняном черепке. Нарядив ребят, Екатерина смастерила из растопленного воска одну-единственную свечку и, молча кивнув ораве, двинулась вверх по тропке. Она шла впереди, дети цепочкой семенили за ней, а замыкала это шествие шустрая и верная собака Ружка.
В каждом уважающем себя селе есть место для отрады души человеческой. Околина гордилась красивым видом, открывавшимся с обрыва, на котором стоял храм. Придя в церковь, прихожане, как правило, выгадывали минутку-другую, чтобы постоять, полюбоваться оттуда, сверху, на реку, на заречье, на то далекие голубые дали, которые, кажется, родственны душе твоей, отчего и ты по ним тоскуешь, и они без тебя измаялись...
Екатерина была толковой матерью. Она заботилась о том, чтобы ее дети не голодали, но и без причастия к миру прекрасного она их не оставляла. Почти не было случая, чтобы она с ними проскочила в храм, не постояв над обрывом, не полюбовавшись Днестром. Обычно перед вечерней тут было не протолкнуться, но теперь они были совсем одни. Оставленные пастырем и односельчанами, они стояли и долго завороженно глядели на левый берег, туда, где в лучах заходящего солнца в большой спешке спускали мост на воду.