Чтение онлайн

Лев это помнит. Даже когда основная часть населения лагеря штурмовала ворота, несколько десятков ребят вместе с ним обыскивали развалины. Пастор Дэн прав: Лев выносил бы пострадавших еще и еще, но в какой-то момент ему пришло в голову, что одно неверное движение может привести к взрыву и тогда Лавка мясника окончательно обвалится. Поняв это, Лев вернулся на красную ковровую дорожку и сидел там с Рисой и Коннором до тех пор, пока их не увезли на «скорой помощи». Потом Лев встал на ноги прямо посреди творящегося беспорядка и признался в том, что одним из террористов был он. Он продолжал признаваться в этом всем подряд, пока один из полицейских не согласился арестовать его. Поначалу он даже не хотел надевать на Льва наручники, боясь, как бы он не сдетонировал, но Лев убедил его это сделать, сказав, что сопротивляться аресту не будет.

— То, что ты сделал, Лев, привело людей в недоумение. Никто не может понять, кто ты: герой или чудовище.

Лев отвечает не сразу.

— А есть еще варианты? — наконец спрашивает он.

Пастор Дэн молчит. Вероятно, он не знает ответа.

— Приходится верить в то, что есть какое-то высшее объяснение тому, что с тобой произошло, — говорит он, глядя на обложку журнала, которую продолжает держать в руке. — Сначала тебя похитили, позже ты стал Хлопком, но хлопать отказался, и все это привело к нынешнему положению. Многие годы ребята, которых отдавали на разборку, были безликой массой никому не нужных детей, но теперь ты стал их олицетворением.

— А нельзя мне олицетворять что-нибудь другое? — спрашивает Лев.

Пастор Дэн снова смеется, на этот раз от души. Он смотрит на Льва, как на обычного мальчика, а не на какого-то инопланетянина. Льву на мгновение начинает казаться, что он и есть обычный тринадцатилетний подросток. Это чувство ему совершенно незнакомо, потому что всю свою жизнь ему внушали, что он необычный ребенок. Так всегда бывает с детьми, которых родители хотят принести в жертву.

— Так что же будет дальше? — спрашивает Лев.

— Насколько я понимаю, они хотят за несколько недель вывести большую часть взрывчатого вещества из твоей кровеносной системы. Ты будешь представлять собой определенную опасность, но не такую, как раньше. Сможешь хлопать в ладоши, заниматься спортом — что угодно — и не взорвешься. Естественно, наиболее контактными видами спорта заниматься будет нельзя.

— А потом меня отдадут на разборку?

Пастор Дэн качает головой:

— Они не станут отдавать на разборку террориста, накачанного взрывачатым веществом — полностью из кровеносной системы его никак не вымоешь. Я разговаривал с твоим адвокатом. Он считает, что тебе предложат сделку, — в конце концов, ты сильно помог им, указав, где прячутся люди, влившие тебе в вены этот ужас. Они использовали тебя и получат по заслугам. Так что судья, вполне возможно, решит, что ты в этой истории жертва.

— Но я же знал, что делал, — возражает Лев.

— Тогда расскажи мне, зачем ты хотел это сделать.

Лев хочет рассказать пастору все, но подходящих слов не находится. Злость. Обида человека, которого предали. Ярость от того, что никакой вселенской справедливости нет. Но что из этого в действительности послужило причиной? Чем он оправдывал свои поступки?

— Ты несешь ответственность за свои поступки, — продолжает пастор Дэн, — но в том, что в эмоциональном отношении ты не был готов к жизни в реальном мире, виноват я и другие люди, воспитывавшие тебя лишь для одного — чтобы принести в жертву. Мы виноваты не меньше тех, кто накачал тебя этой отравой.

От стыда пастор даже отворачивается. Он старается подавить растущий в душе гнев, но Лев видит, что священник сердится не на него.

— В общем, по тому, как идут дела, — говорит он, глубоко вздохнув, — можно предположить, что тебе предстоит провести несколько лет в колонии для малолетних преступников, а потом еще несколько лет под домашним арестом.

Лев знает, что ему следует радоваться, но радость почему-то не спешит проявиться. Перспектива домашнего ареста его особенно смущает.

— И в чьем же доме меня будут держать? — спрашивает он.

Пастор явно обладает способностью читать между строк.

— Ты же понимаешь, Лев, что твои родители — люди абсолютно негибкие.

— Так в чьем же доме?

Пастор Дэн снова вздыхает:

— Когда твои родители подписали разрешение на разборку, ты, согласно закону, перешел на попечение государства. После того, что случилось в лагере, твоим родителям было официально предложено взять опекунские обязанности на себя, но они отказались. Мне жаль.

Лев не удивлен. Он в ужасе, но скорее даже доволен тем, что его предположения подтвердились. При мысли о родителях в его душе начинают копошиться те же демоны, что привели его в ряды террористов. Но вместе с тем он делает и одно открытие: оказывается, отчаяние не так бездонно, как ему казалось.

— Значит, теперь моя фамилия Сирота?

— Нет, необязательно. Твой брат Марк подал прошение о том, чтобы опеку вверили ему. Если он получит разрешение, после того как тебя выпустят, ты попадешь к нему. В этом случае ты останешься Калдером… если захочешь, конечно.

Лев одобрительно кивает, вспоминая вечеринку по случаю праздника жертвоприношения и то, что Марк единственный был против того, что с ним хотели сделать. В то время Лев еще не понимал, что так возмутило брата.

— От Марка они тоже отказались, — говорит он пастору. — По крайней мере, буду в хорошей компании.

Священник расправляет рубашку, слегка ежась от холода. Он совсем не похож сегодня на того пастора Дэна, которого знал Лев. Впервые он видит его в обычной одежде.

— Почему вы так одеты? — спрашивает Лев.

Пастор отвечает не сразу.

— Я покинул свой пост, — наконец признается он. — Оставил церковь.

Мысль о том, что пастор Дэн больше не пастор Дэн, приводит Льва в замешательство.

— Вы потеряли веру?

— Нет, — отвечает пастор. — Я, как и раньше, верю в Бога. Но не в потворствующего человеческому жертвоприношению.

Лев чувствует, что дышать становится все труднее — водоворот чувств, поднявшихся в душе, грозит затянуть его с головой. Эмоции, как пар внутри котла, медленно раскалявшиеся на протяжении всего разговора, достигли критической температуры и готовы в любую секунду взорвать стальную оболочку воли.