Баязет
Шрифт:
Штоквиц, как видно, спать в эту ночь совсем не ложился; лицо его, мятое и серое, одутловато растеклось, и обвислые брылы щек списали на жесткий воротник мундира.
– Что там? – спросил он Клюгенау.
– Какая-то тревога, – ответил прапорщик. – Турки сдвигают пикеты к цитадели, лупят «жеребьями» из ближних саклей. Подождем. Может, на рассвете притихнут?..
Вода в эту ночь текла внутрь крепости тоненькой жалкой струйкой, зато крови людей в эту ночь пролилось из-за этой воды немало. Избегая часовых, поставленных возле пролома, охотники (чаще всего казаки или артиллеристы) на веревках спускались со стен крепости, и редкие счастливцы сумели вернуться обратно. А ведь были в гарнизоне и такие люди, которым не хватало смелости на риск, и эти люди совсем не имели воды: день, два, а то и все три дня.
Некоторые из них вымаливали себе хоть каплю.
– Ну, дай, браток! Лизну только… Ей-ей, не буду пить, лизну только…
Другие мрачно сидели по казематам. Иные тихо всхлипывали. У таких людей, не видевших воды уже несколько дней, со временем появлялась отвага, граничащая с безумием. В припадке исступления от жажды они иногда срывались со стен крепости, и для них уже не существовало ни пуль, ни ятаганов – они видели только воду, которую бы пить и пить…
Штоквиц стиснул плечо Клюгенау пальцами, шепнул:
– Еще пятеро… За одну ночь. Поняли?
Федор Петрович молча кивнул, и комендант добавил:
– Дальше так нельзя. Надо собирать охотников для вылазки, чтобы достать воды.
Партия быстро составилась. Штоквиц выгнал из нее одного фейерверкера и ефрейтора Участкина.
– Иди отсюда, – сказал капитан, – ты не рядовой!
– Ваше благородие, дозвольте?
– Не дозволю. И так всех унтеров повыбило!
– Выходит, унтерам и пить не надо?
– Принесут другие – попьешь.
– Да, они принесут. Донышко от ведра. Дождешься…
Светало. Штоквиц осмотрел в бинокль окрестности.
– Кажется, тихо, – сказал он. – Можно трогаться…
Под визг случайных пуль охотники спустились к реке. Сотни глаз, ослепленных завистью, наблюдали за тем, как они сначала напились сами, потом набрали воду в бурдюки и кувшины. Потемкин поучал молоденького солдата:
– Наклони кувшин-то, чтобы не булькало…
Но в эту ночь турки были особенно настороженны: едва охотники тронулись от реки, как из ближайших развалин и ям по ним ударили залпом. Молоденький солдат, тащивший впереди Потемкина кувшин, скатился по камням с простреленной головой, и за ним посыпались черепки разбитого кувшина.
– Ой ли? – сказал Потемкин, и кто-то пихнул его сзади:
– Твоя очередь! – Это был Дениска Ожогин.
Потемкин, оглядевшись, пропустил его впереди себя:
– Сам скачи, а я не дурак…
На этот раз Дениска подозрительно долго крестился, примеривался рвануться дальше.
– Подсоби бурдюк вскинуть, – попросил он и, присев к самой земле, словно отплясывая вприсядку, скрылся под зыканье пуль между саклями.
– Везучий, дьявол, – позавидовал ему другой казак, постарше, с тряпицей на глазу, и успел пробежать лишь несколько шагов.
– Наповал, – задышал кто-то в затылок Потемкину. – Подвинься-ка, дядя; теперь я счастья попытаю…
Потемкин, повинуясь чутью, рванулся из лощины. Как треснет тут что-то над ним, и кувшин, который он тащил на плече, разлетелся от пули вдребезги. Рубашка и штаны сразу прилипли к телу, а из крепости ему кричали:
– Воду! Не бросай воду… Бурдюк прихвати!..
Лежал казак с тряпицей на глазу, прижав к себе, словно ребенка, разбухший бурдюк с водой. Потемкин на бегу рванул его к себе – не отдает. Рванул еще раз – держит мертвяк.
– Тащи, тащи! – орали с фасов.
Тут уже не до пуль было: свистят – ну и пусть свистят.
– Да пусти же ты! – крикнул Потемкин, и мертвец разжал свои пальцы, со страшной силой сведенные на драгоценной ноше.
Раз-два, раз-два – не шаги, а целые сажени отхватывал Потемкин по земле, прыгая в гору, и он оказался после Дениски Ожогина вторым счастливцем-добытчиком – вторым, но и последним. Напрасно с фасов кричали:
– Беги, беги… Не бросай воду… Ах, упал!.. Ползи давай, братец… Хоть как-нибудь!
Больше никто из охотников не вернулся в крепость, и капитан Штоквиц велел оттащить бурдюки с водой в госпиталь. Поднялся недовольный шум.
– Вот и напился, – сказал ефрейтор Участкин.
– Тихо! – властно остановил галдевших солдат Ефрем Иванович. – Кто желает дослать воды, пусть идет…
И никто не пошел, конечно, кроме одного дурака-ездового. Фамилия этого ездового была Синюхин, звали его Иваном, а по батюшке Петровичем; сам он был из мещан города Липецка, где отец его держал кучерской извоз.
Больше мы о нем ничего не знаем, да и знать не надо. Сидел бы уж – не высовывался!..
………………………………………………………………………………………
Бивуак своего отряда, идущего на выручку осажденного Баязета, Калбулай-хан разбил на вершинах Чингильских высот, откуда открывалась людям широкая равнина, в глубине которой скрывался где-то в дымке знойного марева Баязет.
Ждали.
– Чего ждем? – горячились офицеры.
Оказывается, хан послал в Игдыр за провизией.
Провизию прислали. К отряду присоединился и обозный конвой милиции в составе шестидесяти человек.
– Пошли, – велел Калбулай-хан.
Обрадовались, что можно идти. Лазутчики доносили о неслыханных страданиях баязетского гарнизона. Но дошли до брошенного турками аула Кара-Булак и снова остановились.
Опять ждали.
– Чего ждем? – спрашивали офицеры.
Оказывается, так было решено: ждать, когда из-под Александрополя подойдет на подмогу конный отряд под командой генерал-майора Лорис-Меликова, родного брата командующего Карсским фронтом.
Ждали, ждали…
– Нет отряда, – говорили офицеры, – надо идти без него!