Басни
Шрифт:
Прошу: устройте так политикой умелой,
Чтоб на плечи теперь нам не взвалили гнет
Европы целой.
Пускай на нас насядет враг
Из тысячи краев вселенной,
Все ничего; но вот что не понять никак:
К нам лезет Англия со злобой несомненной.
Еще ль Людовику не время отдыхать?
Какой же, наконец, Геракл не утомится
Бороться с гидрою такою? Ведь решиться
Под сильную его десницу подставлять
Ей новую главу-смешно...
Коль ум ваш властный
И красноречие и ловкость укротят
Сердца врагов и отвратят
Удар несчастный,
Баранов сотню я заклать согласен вам,
А это жителю обители Парнасской
Не шутка... О, примите с лаской
В дар этот слабый фимиам,
Привет мой непритворный
И посвященный вам рассказец стихотворный.
Сюжет его-для вас; теперь молчу: ведь вы
Не любите, когда хвалой вас беспокоют,
Хотя заслуг у вас не скроют
Уста завистливой молвы.
В Афинах некогда, к толпе пустой и вялой,
Узнав, что родины опасный час настал,
Оратор некий речь держал.
С трибуны мощью небывалой
Стремился он зажечь в сердцах народных пыл;
Он о спасении отчизны говорил.
Его не слушали. Всю силу выраженья,
Он все уменье напрягал,
Бездушных, кажется, могло б объять волненье;
Он страстно убеждал,
Он мертвых пробуждал
В могилах,
Гремел, все высказал, что только было в силах,
Все вихрь умчал.
Пустоголовый люд и не внимал нисколько,
По сторонам зевали только.
Оратор увидал, как все вдруг увлеклись...
Не речью, нет: в толпе ребята подрались!
Что ж ритор? Речь его сюжет переменила:
"Церера, - начал он, - откуда-то спешила,
С ней угрь и ласточка. Случись
Река им на пути. Не думая нимало,
Угрь в волны-прыг,
А ласточка-на крыльях. В миг
Перебрались..."
Толпа тут в голос закричала:
"Ну, а Церера-то? Что сделала она?"
"Что сделала она? О, гнев внезапный ею
Тут овладел, она разгневалась на вас:
Как! Сказками детей народ ее сейчас
Здесь забавляется? Опасностью своею
Вы не тревожитесь, хотя бы край погиб?
Что ж вы не спросите, что делает Филипп?"
И вся толпа таким упреком
Поражена,
И выслушала речь в молчании глубоком:
На пользу басня сложена!
Как те афиняне, мы все без исключенья:
Теперь, когда пишу свое нравоученье,
Пусть об Ослиной шкуре сказ
Начнут мне,-без сомненья,
Я увлекуся им сейчас.
Толкуют: мир наш стар! но все же побасёнка
Нужна и для него, как малого ребенка.
П. Порфиров.
Заимствована у Эзопа. Де Барильон, которому посвящена басня-посланник в Англии, друг Лафонтена и мадам де Севинье.
147. Человек и Блоха
(L'Homme et la Puce)
Желанием пустым и смертных недостойным
Богам надоедать стремимся мы подчас,
И убеждением исполнены спокойным,
Что нет у них иной заботы, кроме нас,
И что ничтожнейший из жалких человеков,
По поводу его поступков и шагов,
Не менее самих троянцев или греков
Достоин вящего внимания богов.
Глупец, в плечо укушенный Блохою,
Воскликнул: "С этой гидрою лихою
Человек и Блоха
Обязан был бы ты покончить, Геркулес!
И чем на небесах ты занят, о Зевес,
Что не разишь ее стрелою беспощадной?"
В защиту от Блохи так с палицей громадной
Перунов он просил на помощь у богов.
О. Чюмина.
Заимствована из басен Эзопа.
148. Женщины и Секрет
(Les Femmes et le Secret)
Нет сокровенного для женской болтовни,
Нет женщины, чтоб тайн не разболтала.
Но, впрочем, и мужчин не мало,
Что в этом женщине сродни.
Чтоб испытать жену, какой-то муж, в постели
С ней лежа, ночью вдруг воскликнул: "Что со мной?!
Я разорвусь сейчас на части... Ой, ой, ой...
Что это?! Я родил яйцо!"
"Яйцо?! Ужели?!"
"Ну да, вот, свежее; чур, людям ни гу-гу:
Пожалуй, курицей прослыть еще могу..."
Жена, не видевшая случая такого,
Как многого другого,
Поверила ему и поклялась молчать.
Но эти обещанья
Исчезли, как ночная тень.
Наивная жена, вся трепет ожиданья,
С постели поднялась, едва забрезжил день...
К соседке в дом она пустилась.
"Ах, - шепчет, - кумушка, послушай, что
случилось...
Чур, ни словечка никому:
Муж ночью снес яйцо, такое вот по виду.
Но, ради Бога, ты не дай меня в обиду,
А то ведь муж мне..."
"Ну, к чему!
Ей, та.
– меня не знаешь, что ли?
Ступай себе домой, не выдам я, поверь".
Жена "наседки" лишь за дверь,
Той, как на угольях, неймется, и на воле
Про новость в десяти местах она трещит,
И вместо одного уж три яйца явилось.
А новая кума "четыре!" говорит,