Башня
Шрифт:
– Уж какая есть.
– Извини. Я не хотел тебя обидеть.
– Я и не обижалась. Я просто… другая. И всегда останусь другой. Я слишком много времени провела в этой башне.
– Прости. Я все-таки задел тебя.
– Да нет, не задел… Давай сегодня не будем об этом.
Я попытался расспросить ее о башне, но она не стала мне отвечать. Весь вечер мы говорили на какие-то нейтральные темы – об искусстве, о книгах, и меня поразило, насколько тонко она чувствует их. Башню я больше не упоминал, но через день (мы встречались еще два вечера подряд в том же сквере) она заговорила о ней – уже сама.
– Я видела ее сегодня, – сказала она, и я сразу понял, что это о башне. – Пока сидела на скамейке и ждала тебя. Она… показалась как будто… Даже не показалась – померещилась мне… И я подумала о том, что хочу вернуться туда…
«Не надо», – хотел я сказать, но вместо этого спросил ее только:
– Уже?
Она вздохнула.
– Я плохо приспособлена к жизни.
– Это все… вопрос привычки. Просто дай себе время. Ты же недавно здесь – не нужно себя подгонять.
– Привычки? Может быть, ты и прав… Просто сейчас всего этого… слишком много для меня. Все эти люди вокруг – суетятся, бегут. Один из них толкнул меня локтем. Вот сюда, – она показала на свою руку чуть ниже плеча. – Кажется, он даже не заметил.
– Знаешь, если бы я жил в этой башне, один, я бы тоже начал потом сторониться людей.
– Правда?
– Я думаю, любой бы начал. Но ты привыкнешь к этому… К людям вокруг. Меня же ты так не сторонишься.
– Это другое.
– Другое?
– Ты был тогда у башни, – она посмотрела на меня. Задержалась чуть дольше на моем лице, словно хотела разглядеть в нем что-то. Понять. – А это не может быть просто так. Это должно что-то значить.
– Конечно, должно, – я кивнул. Сердце у меня тяжело застучало.
– Это помогло мне. Я смогла наконец решиться.
– Выйти из башни?
– Да, можно это и так назвать. – Она помолчала немного, потом спросила меня: – Сколько тебе сейчас?
– Двадцать пять.
– Если бы у тебя тогда, двадцать пять лет назад, был выбор – рождаться тебе или нет – настоящий выбор, не просто абстракция или игра… – голос у нее задрожал, и она остановилась. Резко, со звуком, вдохнула воздух в себя. – Если бы у тебя был выбор, что бы ты сделал? Родился тогда? Или отложил бы это на неопределенный срок до тех пор, пока… – она опять не смогла договорить – плечи у нее затряслись. Мне казалось, что она вот-вот заплачет.
– Что с тобой?
– Ничего. Ничего… В общем-то я выбрала это сама. Мне некого в этом винить.
– Что выбрала?
– Я отказалась рождаться.
– Отказалась… рождаться?
– Да. Отказалась, – повторила она.
Я ничего не ответил на это, просто кивнул – машинально, не задумываясь, зачем я это сделал.
– Ты мне не веришь?
– Да нет, не то чтобы не верю, почему… Просто не совсем понимаю, о чем ты…
– Я… – она огляделась по сторонам, – я могу объяснить. Только ты никому не должен рассказывать про это. Вообще про то, что ты знаешь меня, что я есть. Ты обещаешь мне?
– Да. Обещаю.
Она резко встала – прошлась перед скамейкой, села опять. Пока говорила, без конца теребила в руках подол своей юбки.
– Это… это похоже в чем-то на игру в дурака… Ты сидишь за столом, у тебя есть определенный набор карт и козырей. Ты запоминаешь что-то. Просчитываешь ходы. В принципе, можешь даже встать и выйти из игры. Только в самом главном решении – садиться тебе за стол или нет – в этом решении тебе было изначально отказано. Ты так и очнулся – уже с картами, уже за столом, не понимая и не помня, что было до этого.
– А ты, получается, помнишь?
– Я – помню. Мне показали карты прежде, чем усаживать за стол.
– Мне очень жаль, Лара.
– Чего жаль?
– Того, что ты там увидела. Того, что…
Она перебила меня. Засуетилась.
– Да там, собственно, и не было почти ничего… Только еще девяносто девять таких же эмбрионов, как я, которые участвовали в этом… эксперименте. Нам показывали наших родителей. Их окружение. Эпизоды из нашей будущей жизни – как правило, в нескольких вариантах, ведь все это пока рассматривалось гипотетически. Все остальные выбрали родиться. Эксперимент признали неудавшимся – один случай из ста – и закрыли. Из их памяти стерли все, что касалось эксперимента. А я… – она запнулась.
– А ты оказалась в башне?
– Да. До шестнадцати лет меня воспитывали… наверное, это не так важно сейчас, кто это был. Скажем так – проекции живых людей. Я должна была обращаться к ним «крестные».
– Крестные?
– Да. Почти, как в сказке, – семь крестных фей. Они дежурили в одно и то же время каждый год и раз в пятьдесят два дня сменяли друг друга. Я даже имен их настоящих не знала; для себя, чтобы как-то разграничить, называла их по месяцам… Они ушли из башни, когда мне исполнилось шестнадцать.
– Совсем ушли?
– Да. После этого я осталась одна.
Мне хотелось обнять ее в этот момент.
– Это ужасно.
– Не ужаснее, чем родиться тогда, двадцать два года назад… По крайней мере, это был мой осознанный выбор. Да и потом, я всегда знала, что у меня есть запасной вариант – родиться вот так, уже взрослой, после восемнадцати лет. Только я никак не могла на это решиться…
– А сейчас? Получается, ты родилась?
– Получается, да. Я чувствую все… физическое. Я могу спать по-настоящему – не так, как в башне. Там это было необязательным: хочешь спи, хочешь – нет. Сны, правда, в башне были гораздо лучше… Или вот, знаешь, вчера, например, – я ударилась локтем о дверь, и мне было больно. И кожа покраснела. – Она улыбнулась – так, словно говорила о каком-то своем личном достижении, к которому шла долгие годы. – И есть я тоже могу. И чувствовать вкус. У меня даже месячные начались. Вчера, когда я пришла домой…
– Ага, – сказал я и покраснел.
– Я что-то не то сказала?
– Да нет, все в порядке.
– Наверное, я должна быть довольна, – сказала она – очень тихо, словно говорила это самой себе. – Я живу. У меня все нормально. Все устаканивается и встает на свои места… Только ждала я, похоже, чего-то другого.
– Чего именно?
– Сложно объяснить, – она задумалась. – Наверное, мне просто нравилось это состояние – ждать. Пока я находилась в башне, я слишком привыкла к этому. Время идет. А ты сидишь там, в этой комнате, и ждешь, когда произойдет что-то, что все изменит…