Чтение онлайн

– Человек всеядный, – подсказал Омар. – Как свинья и медведь.

– Ну, зачем же так грубо, друг мой! Вы человек беспристрастный. Без предрассудков. Вы способны взглянуть на события как бы сверху, свежими глазами, и найти для них точное объяснение.

– Когда-то это ставилось мне в вину.

– Времена изменились, друг мой.

– Времена! – гневно вскричал Омар. – Время – это что? Эпоха или шлюха, которая каждый час меняет свой наряд и то улыбается человеку, то плюет на него? Я – не изменился. И ничем вам помочь не смогу.

– Пусть учитель простит, если я сказал что-нибудь не так. Ему следует поговорить с государем…

Омар никогда не страдал слезливой чувствительностью, но тут у него увлажнились глаза. Вот за этой дверью, в библиотеке, составлял он новый календарь. В этой келье к нему приставала царица Туркан-Хатун. Было много встреч, не всегда тягостных, иногда и радостных.

Здесь его судили. Тут, у этих дверей, из-за бархатной завесы, сочувственно смотрела на поэта, приговоренного к смерти, дворцовая девчонка Хадиче. Та, что затем умерла от оспы…

Последний раз он был здесь при визире Иззе аль-Мульке, когда обитателей дворца косила эта страшная болезнь. Тогда погиб царевич Махмуд. Баркъярука, Мохамеда и Санджара лекарь-поэт сумел спасти…

Нехорошо на душе. Их шаги тревожно звучали на всю цитадель. Во дворце – пустынно и тихо. Нет обычной возни множества слуг. Не слышно нежных песен из гарема. Зато всюду стража в полном снаряжении – на стенах, на лестницах и в переходах, у всех входов и выходов.

Царский дворец, когда-то веселый и шумный, превратился в военный лагерь. На майоликовых плитах уютных внутренних двориков – черные пятна золы с головешками от недавних костров. Узорные решетки галерей припорошены легкой копотью. В мраморных бассейнах – мусор.

– На время военных действий между братьями, – сказал визирь, провожая поэта к султану, – государь велел переправить казну, арсенал, мелких слуг и дворцовых девушек в крепость Шахдиз. Это недалеко, вон в тех горах, – показал визирь на скалистый хребет, примыкающий к городу с юга. – И сейчас они там. Пока еще страсти не улеглись…

Басар в чужом доме осторожно, украдкой шел рядом с хозяином, в любой миг готовый к обороне и нападению. Даже пес понимал: здесь надо держаться с оглядкой.

– Тюркский пес? – спросил визирь Сад аль-Мульк подозрительно. В сочетании этих двух его слов отдаленно угадывалась некая двусмысленность.

Омар – неохотно:

– Степной…

– Псы тюрков служат нам, – вздохнул эмир загадочно, – мы, как псы, служим тюркам. Хотя, как известно, они сами… Говорит же Хасан Сабах: «Тюрки – не из детей Адамовых».

– Ты что? – остановился Омар. Басар прижался к его ноге. – Опасная откровенность! Проверяешь верность мою Сельджукидам – или склоняешь к измене? Я должен сразу предупредить: в дрязги ваши меня не старайтесь втянуть, я далек от них!

– Потому я и откровенен с тобой! – засмеялся визирь благодушно. – Знаю: не пойдешь доносить. (Не поймешь, то ли шутит, то ли всерьез говорит.) Ибо ты глубоко равнодушен к бесконечной нашей возне у престола. Но в этой возне – наша жизнь. Ты же человек раздумий, но не действий.

– Да? – Поэта задело, как точно Сад аль-Мульк определил его суть. Точно? Нет, не совсем. Разве работа ума – не действие? – И слава богу! – с досадой сказал Омар. – Так вернее. А то иные… действуют, не поразмыслив сперва, что из этого выйдет. И выходит – одна слякоть. Осмелели вы тут, – проворчал недовольный гость.

– Говорю, времена изменились! Что ж, будем действовать не без ума.

Опять непонятно, о чьих и каких действиях речь, за кого – и против кого.

Эх, пакость!..

К удивлению Омара, визирь привел его не во дворцовый царский покой, а в сторожку на задворках. Омар в ней бывал! Когда Муаид, сын покойного визиря Низама аль-Мулька, пытался склонить поэта на свою сторону и восстановить его против Изза аль-Мулька.

– Здесь безопасней, – пояснил Сад аль-Мульк, заметив его недоумение.

Под крепостной стеной – ряд войлочных юрт для личной охраны султана. Сторожка лишь с виду невзрачна – внутри она оказалась сооружением основательным, довольно просторным, с прочным сводом, и толстыми стенами.

– Подожди меня здесь, – приказал Омар у входа Басару.

Пес неохотно улегся. Неподалеку, на вытоптанном цветнике с усохшими стеблями растений, в большом котле, врытом в землю, кипело, по запаху – вкусное варево. Что ж, это хорошо. Что-нибудь и нам перепадет…

Визирь и поэт присели на каменной лавке в тесной прихожей. Телохранитель пошел доложить о них султану.

– Я заранее вас извещаю: государь в последнее время часто бывает не в духе, – шепнул Сад аль-Мульк. Он глядел на Омара с тихим весельем, – будто им предстояло увидеть сейчас нечто забавное…

– Учитель! – то ли с ревом, то ли с рыданием ринулся к ним рябой детина в пластинчатом панцире, с бритой непокрытой головой.

Омар в испуге вскочил.

Юный султан, протяжно всхлипнув, упал ему на грудь. И тут же резко – визирю:

– Ступай! Позову.

Коренастый, слишком плотный, дородный для своих лет, Мохамед порывисто втащил Омара внутрь помещения. Махнул толстой рукой на подстилку: «садись», обхватил низкий лоб широкими ладонями. Постоял, оскалив зубы, освещенный скудным светом из узкого окна-бойницы, оторвал ладони от багрово-синего лица.

– Кровь давит на мозг. – Кинулся на подстилку, схватил Омара за руку: – О чем вы говорили с визирем?

Поэт, ошеломленный столь бурной, довольно странной встречей, вежливо осведомился:

– Как здоровье, как успехи его высочества?

– О чем? – взревел юный султан.

Обмер Омар…

– Его светлость визирь Сад аль-Мульк Аби соизволили намекнуть на некие смуты в Исфахане, в которых я, недостойный, смогу разобраться…

– Не верь ему! Я никому из них не верю. – Султан отпустил руку Омара, откинулся к стене, болезненно закрыл глаза. На фоне зеленого сюзане, расшитого цветами, его голова казалась крупной тыквой в листве. – Все лгут, все обливают друг друга грязью, – прошептал он с тоской. И скосил на Омара щелочки глаз, – сквозь них на миг открылась поэту бездна хитрости и вероломства. – Я верю лишь тебе! Потому и вызвал сюда. Ты – самый честный человек в Иране. И ты должен верить только мне, – сказал он неожиданно успокоенно.