Башни Заката
Шрифт:
Столь высокая оценка его способностей вызывает у Креслина легкую улыбку.
«…что еще нужно магам, кроме всех земель между Рассветными и Закатными Отрогами…»
«…благодарение свету… не придется возвращаться на Край Земли. И почему только думают, будто это место стоит того…»
«…вот доберемся до Фенарда, дорогая, и там ты сможешь купить все, чего пожелаешь…»
Глиняная, такая же неприглядная, как и кружка, миска с тушеным мясом водружается на стол со столь же бесцеремонным стуком. Из миски торчит гнутая оловянная ложка. Миска, похоже, с трещиной: на стол сочится коричневая подлива. К мясу подан ломоть не слишком свежего хлеба.
Креслин берется за ложку. Хотя содержимое миски и не такое убийственно острое, как сарроннинское жаркое, густая подлива с перцем и множеством пряных трав начисто отбивает вкус того, что здесь выдают за медвежатину. Впрочем, Креслин не в претензии: после стольких дней сухомятки картофель, вялая морковка и волокнистое мясо в соусе кажутся вполне сносными. Правда, хлеб черствее того, что он нес в котомке, но с подливкой сойдет и такой.
«…на мага не похож, слишком молод…»
«…волшебник любого возраста может выглядеть так, как ему вздумается…»
Креслин старается не реагировать на услышанное, но на всякий случай трогает ногой свою котомку и меч. Они под столом, на месте. Он крошит черствый хлеб в подливку, вычерпывает ложкой содержимое миски и запивает сомнительную медвежатину глотком сомнительного эля. Правда, маленьким глотком.
Не допив кружку, юноша встает и забрасывает котомку за спину.
— Ты уже поел? — осведомляется появившаяся невесть откуда прислужница.
Понимая, что ее появление объясняется надеждой на ничем не заслуженную награду, Креслин, пряча улыбку, вручает ей медяк.
— Премного благодарна, — служанка пытается придать голосу любезность.
Отвернувшись от нее, юноша пытается проскользнуть мимо двух пастухов и ненароком задевает одного из них краем мешка.
— Эй, ты! — малый с жиденькой черной бородкой смотрит на Креслина так, словно собирается встать.
— Прошу прощения, — спокойно произносит Креслин. Пастух присматривается к его лицу, примечает за плечами меч и миролюбиво улыбается:
— Ничего, ничего.
Креслин кивает и идет дальше, к выходу.
«…ишь, вежливый. Мягко стелет… как один из префектовых убийц…»
«…а мне сдается, все-таки колдун…»
Оставив позади обеденный зал, юноша направляется к своей комнате по освещенному единственной масляной лампадкой коридору с голыми каменными стенами. У дверей он останавливается и прислушивается, пытаясь уловить внутри чуждое присутствие, хотя сам толком не знает, кто и зачем мог бы туда забраться. Убедившись, что комната пуста, юноша открывает дверь. Судя по всему, в его отсутствие сюда никто не заглядывал: его парка с торчащими из карманов рукавицами по-прежнему висит на крючке.
Он закрывает за собой дверь, задвигает засов и ставит мешок на пол неподалеку от кровати, чтобы в случае нужды легко дотянуться до меча. Присев на кровать, которая хоть и прогибается, но не скрипит, юноша стягивает сапоги, снимает кожаную одежду и раскладывает ее на столе.
Ему уже надоело спать одетым, и то, что теплое одеяло вполне позволяет ночевать в одном нижнем белье, не может не радовать. Вспомнив о белье, он проверяет висящую на спинке кровати выстиранную смену: она еще влажная, но к утру подсохнет. Во всяком случае, в достаточной мере, чтобы можно было уложить в наполовину опустевший заплечный мешок. Удивительно, но каменный пол под ногами оказывается не таким уж холодным. Постоялый двор построен прямо над теплым источником.
К тому времени, когда Креслин ныряет под одеяло и задувает фитилек лампы, глаза его слипаются.
Просыпается он внезапно. В комнате царят кромешная тьма и полная тишина, но юноша чувствует: здесь кто-то есть. Присматриваясь из-под опущенных век, а заодно прибегая к иным, более изощренным методам, беглый консорт проверяет комнату. Засов на двери не тронут.
Решившись действовать, он осторожно, словно ворочаясь во сне, перекатывается на бок. Впрочем, уверенности в том, что все это не сон, у него отнюдь нет.
— Не стоит притворяться, — доносится низкий, с хрипотцой, женский голос. — Ты знаешь, что я здесь, а я знаю, что ты это знаешь.
Теперь он видит сидящую на краешке кровати женщину в светлом одеянии. Цвета волос в темноте не разобрать, ясно лишь, что они, в отличие от платья, не очень светлые и поблескивают рыжеватыми искорками.
Не без труда и по-прежнему без уверенности в том, что не спит, Креслин садится на постели.
— А ты кто?
— Можешь называть меня Мегерой.
— Мегера? Странное имя.
— Только для тех, кому неведомо, что кроется за Преданием, — незнакомка пододвигается ближе. — Как жаль! Я твоя, а ты меня даже не знаешь.
Хриплый голос звучит пугающе, но Креслин тянется к женщине, даже сомневаясь в ее реальности.
— Но…
Его руки срывают светлую ткань и чувствуют тепло обнаженного тела. Губы ее обжигающе горячи…
…После кромешной ночной мглы слабый свет предрассветных сумерек кажется чуть ли не ярким. Креслин проснулся. Он лежит на смятой, разворошенной постели. Один.
Сощурившись, юноша осторожно озирается.
Ночное видение исчезло. Креслин хмуро переводит взгляд со скомканного одеяла на запертую на засов дверь и узкое окошко. Темноволосая красотка исчезла, однако ни один живой человек не протиснулся бы в окно шириной в пядь, даже будь оно открыто. А упорхнув через дверь, она едва ли смогла бы задвинуть засов изнутри.
Однако засов на месте, а под окном и на подоконнике полно нетронутой пыли. Он помнит, что, обнимая ее, вдыхал пьянящий аромат риалла, однако ни на постели, ни в воздухе не осталось и следов этого запаха. Неужто ему все приснилось?