Чтение онлайн

— Скажи, а… ты знаешь у него есть кто-то? — спрашивает Маришка и отводит глаза в сторону, слегка краснея: — ну в смысле девушка? У него уже есть девушка?

— Да вроде нету никого. Он же Бринк Кожан. — удивленно отвечает Лео: — кто ж на него позарится?

— Точно! — восклицает Маришка: — он же Бринк Кожан, хам, грубиян и бабник! Конечно нет у него никого! Спасибо! — она подскакивает к Лео и быстро — целует его в щеку, словно птичка клюнула: — спасибо!

— Да… ну вроде не за что, — озадаченно отвечает он, потирая щеку в месте поцелуя: — что я такого сделал-то…

— А, да! — поднимает палец Маришка: — там же твоя девушка сидит в зале! Ну та, которая тебя искала! Вынь говорит да положь мне этого Леонарда Штилла! Ступай, поговори с ней, может она твоя поклонница!

— Чего?

— Иди за мной! — Маришка выманивает его из кухни, берет за локоть и указывает в угол зала: — вон там сидит, видишь? Она тебя спрашивала!

— Да? — Лео с сомнением разглядывает худенькую девушку, одиноко сидящую за столом. Он уверен, что не встречал ее раньше, хотя лицо знакомое. Интересно кто это?

— Она оруженосца Безымянной спрашивала! — заговорщицким шепотом поведала ему Маришка: — видимо влюбилась! Ступай, поговори с ней! А потом все мне расскажешь! Интересно же!

— Хорошо. В самом деле, узнаю, чего ей нужно… — Лео направился к столику одинокой девушки. Сел напротив. Девушка — подняла на него глаза.

— Я Леонард Штилл. — сказал он: — ты меня искала?

— Да. — кивнула она. Ее голос был тихим и безжизненным: — убей меня Леонард Штилл.

Они бежали, когда ещё не было причин бежать. Тави помнила это отчётливо — как отец вбежал в дом, запыхавшийся, как всегда — запачканный в муке, и коротко сказал:

— Собирайся. Быстро. — сперва она подумала, что он шутит, не поняла куда именно собираться и зачем. Обычно по выходным они могли собраться в храм или же в город — за покупками. Еще иногда ездили на ярмарку, купить обновок и сладостей, соли для лошадей, договориться с мастерами о ремонте. Но никогда они не собирались вот так, внезапно. Отец всегда готовился к поездке заранее.

Она замерла у очага, держа в руках половник, и посмотрела на него с недоумением.

— Папа? Что случилось?

— Армия Узурпатора идёт, — ответил он, поспешно стаскивая с гвоздя дорожный мешок: — Говорят — уже через день будут здесь. А то и к вечеру.

— Но… — Тави опустила половник. — Мы же не знаем наверняка. Может, это просто слухи?

Отец замер, повернулся к ней. Лицо его было серым, усталым, и в глазах плескалось что-то тяжёлое — страх, смешанный с горькой решимостью.

— Может, и слухи, — сказал он медленно. — Но если это правда… если солдаты придут… — Он помолчал, потом добавил тише: — Нам будет хуже всех, Тави. Понимаешь? Нам. Ашкенам.

Тави сглотнула. Она понимала. Всегда понимала. Даже в их тихой деревне, где все знали отца, уважали его — даже там были взгляды. Шёпот за спиной. Косые усмешки.

— Солдаты не разбирают, кто хороший, кто плохой, — продолжал отец, запихивая в мешок краюху хлеба, мешочек с солью. — Они видят ашкенов — и это всё, что им нужно знать. Мы — первые, кого обвинят. Первые, кого ограбят. Первые, кого… — Он осёкся, сжал челюсть. — Мы уходим. Сейчас же.

Тави хотела спорить. Хотела сказать, что король Арнульф, может быть, не такой, каким его рисуют слухи. Что, может быть, солдаты не будут жечь деревни, убивать, насиловать. Что, может быть, всё обойдётся, в конце концов кому нужны старый мельник и его дочка?

Но она посмотрела в глаза отца — и промолчала.

Потому что он знал. Он прожил дольше. Видел больше. И если он боялся — значит, было чего бояться.

— Хорошо, — тихо сказала она. — Я соберусь.

Тави схватила мешок, сунула туда сменную рубаху, тёплый платок матери (тот, что пах лавандой и временем), краюху хлеба со стола. Медные кольца на её запястьях звякнули тихо — она посмотрела на них, на миг задумавшись, не снять ли. Может быть, без них она будет выглядеть менее заметной. Менее чужой.

Но передумала. Это всё, что осталось от матери. Всё, что связывало её с прошлым.

Отец метался по дому, запихивая в большой мешок всё, что попадалось под руку: ещё одну краюху, старый нож, запасные чулки. Поднял крышку сундука, вытащил оттуда старый, потрепанный кошель с деньгами, покачал головой.

— Только зерна закупил, — сказал он: — и платеж от Еримовских еще не принесли, а сейчас и не принесут уже.

Лицо его было напряжённым, губы плотно сжаты.

— Папа, — позвала Тави. — А как же мельница? Это же… наша мельница…

Отец замер. Не обернулся. Просто стоял, сжимая в руках мешок, и молчал.

— Мельница останется, — наконец сказал он глухо. — Может, вернёмся. Когда всё закончится.

Тави знала, что это ложь. Знала по тому, как дрожал его голос. Но промолчала.

Отец перекинул мешок через плечо, взял её за руку.

— Идём.

Тави обернулась на пороге. Мельница стояла как всегда — старая, скрипучая, пахнущая мукой и деревом. Отец построил её сам, ещё до рождения Тави. Здесь она росла, здесь училась считать мешки зерна, здесь мать пела ей колыбельные на ашкенском языке. Здесь умерла мать. Здесь всё, что было домом.

— Папа, — прошептала Тави. — А если…

— Нет, — оборвал он. — Идём.

И они пошли.

На дороге их нагнали другие. Сперва — соседи, потом — незнакомые лица, потом — целая толпа. Беженцы. Все бежали, хотя никто толком не знал, от чего. Кто-то говорил, что армия Арнульфа в трёх днях пути. Кто-то — что уже завтра будут здесь. Кто-то шептал про сожжённые деревни, про насилие, про резню.

Тави слушала и не понимала. Никто из этих людей не видел армии. Никто не видел огня. Только слухи, слухи, слухи — как ветер, что гонит пыль по дороге.