Чтение онлайн

Жизнь (или Бог?) не слышит наших молений, не разделяет наших надежд на то, что всё уладится само собой. Она течёт, как воды Иордана, к завершению своему. К смерти. А то, что по пути случается с нами — важно только для нас. Почему же так необходимо многим из нас, чтобы всё случившееся было достойным, было красивым, запоминающимся? Чтобы оно выделило нас из общего потока несущихся в реке жизни? Чего мы ждём — песен ли в нашу честь, красивой легенды, сожалеющего ли вздоха? Памяти?

— Раввуни, тебя ищут! Мариам послала к тебе вестника, — услышал он однажды ранним утром. Фома подбежал к нему. Лицо его было встревоженным, покрасневшим, дыхание сбилось.

В каком-то сонливом оцепенении пребывал Учитель. Он сидел, прислонившись к валуну на берегу, и глаза его были закрыты.

Фома остановился в двух шагах от Иисуса, недоумевая. Казалось, Учитель спит, но по дрожанию век, по внезапно сжавшимся в кулак пальцам рук с очевидностью выходило — не спит, и всё слышал.

— Раввуни! — воззвал к нему Фома ещё раз.

Ответа не было. Фома вдруг увидел широко распахнувшиеся, полные муки зелёные глаза. Мгновения пролетели, а показалось — вечность, прежде чем Иисус заговорил.

— Всё, что я делал и говорил, — прошептал Иисус негромко, но довольно отчетливо, — унесёт смерть. Как воды Ярдена, умрёт всё в конце моего пути. А это свершение будет вне смерти. Ведь это ожившая мечта о бессмертии…

Ничего не понимающий Фома молчал, глядя в страдающее лицо.

— Вестник сказал тебе, что Лазарь умер? — спросил его Учитель.

— Нет, — отвечал Фома. — Сёстры послали сказать Тебе: «Вот, кого Ты любишь, болен».

— Не говорили ли они ещё и того, что эта болезнь — не к смерти, но к славе Божьей? — с горькой насмешкой над собой спросил Иисус.

Фома, кажется, начинающий кое-что прозревать, только покачал головой. Мысли вихрем проносились в голове Дидима, оставалось только радоваться тому, что не отражались на лице. Возникшие рядом Симон-Кифа и Иуда-казначей, ревниво отслеживавшие каждый шаг Учителя, вслушивались в любое слово.

— Нет, — твёрдо отвечал Фома, — они послали сказать, что тот, кого Ты любишь, болен. И, если Ты не поспешишь к нему, то непременно умрёт…

Ничего не ответил Иисус. Поднялся и ушёл по берегу, знаком приказав всем оставить Его, не тревожить.

Два дня Его не было. Привыкшие к тому, что Учитель временами оставлял их, они на сей раз всё же тревожились. Если болен Лазарь, то почему Иисус бездействует? Тот, кто спешит на помощь по первому зову чужого человека, торопясь избавить от боли, горя и страданий душевных, бросил в беде родственника? Брата собственной жены? Неужели Он оставит в беде свою семью, как когда-то Иоанна? Но тогда, предупреждая своих учеников об испытаниях, предстоящих утратах и преследованиях, не хотел ли Он сказать, что и их оставит в этой беде? Беспокойство за Него, за самих себя вытесняло из сознания всё остальное. Не счесть было предположений, в том числе и весьма горьких, высказанных в эти дни, до таких, что Посланному Бога нет необходимости быть у постели больного, Он исцеляет на расстоянии. Молчал лишь Фома, оставаясь в стороне от разговоров и пересудов. Он был крайне задумчив.

Учитель появился неожиданно, ранним утром третьего дня. Лагерь на Иордане, весь последний месяц бывший оживлённым, пестревший множеством людей, пришедших к Иисусу, за эти два дня обезлюдел, притих. Стал небольшим лагерем для учеников и тех, кто непременно решил дождаться Иисуса — горе заставило, нужда привела. Они лишь Ему доверяли. Призывали лишь его.

Ученики — Дидим, Кифа, Андрей, Иуда, Левий Матфей, Нафанаил, Зилот — не спали. Ночь провели у костра, под небом. Каждый раз, когда Учитель исчезал из их жизни так внезапно, они ощущали своё сиротство. Дар, посланный Иисусу, был огромен. Они же были всего лишь обученными Им ремесленниками, и если в Его присутствии расцветали, делали больше, и руки их были небесполезны, то в Его отсутствие их руки деревенели, их сердца теряли веру в собственные силы. Недаром в эти два дня было много ушедших от них…

Учитель появился у костра. Бросились в глаза бледность, блеск в глазах. Одежда в пыли.

— Собирайтесь, — сказал им Учитель. — Мы идём в Бет-Анйю.

В Вифанию — это в Иудею. Там опасно, в последний раз Его хотели побить камнями. В Вифанию — это к жене, к Мириам. К женщине, что заняла в Его сердце первое место. И Кифа не выдержал, вскочил на ноги.

— Раввуни! Давно ли иудеи искали побить Тебя камнями, и Ты опять идёшь туда?

— Лазарь, друг наш, уснул; но Я иду разбудить его.

Не дав себе труда задуматься, откуда ведомо Иисусу о сне Лазаря, торопясь уговорить, возразить, отринуть неизбежное, Кифа вскричал:

— Равви! Если уснул, то выздоровеет!

Но эта народная мудрость в устах Симона даже не позабавила Иисуса. Он смотрел в вопрошающие глаза Дидима.

— Лазарь умер, — сказал Он тому, кто единственный из учеников обладал способностью Его не только слушать, но и понимать. — И радуюсь за вас, что Меня не было там, дабы вы уверовали; но пойдём к нему.

Ответ Фомы был скор и решителен:

— Пойдём и мы умрём с ним.

Что представлял себе при этом бывший послушник общества ессеев? Символический ритуал, в котором будут смерть и воскресение, недолгое времяпрепровождение в могиле, как символ будущего возрождения, потом очищение погружением в воду, потом чаша вина — символ крови пророка, возглавляющего посвящение. Учитель и посвящённый разделят содержимое чаши, в знак союза, в котором и тот, и другой составят отныне единое целое… Дидим видел нечто подобное ранее, он мог так думать.

И Фома стал собирать нехитрые свои пожитки, гасить костер. Кифа ворчал что-то, по смыслу — что не собирается умирать с кем бы то ни было на пару, не имеет желания. Что за поспешность, в самом деле, коли Лазарь уже умер, торопиться нужно было, пока был жив.

Зверем посматривал на Дидима Иуда. Вечно из-за этого умника приходится ломать голову — что, зачем, к чему. Вроде ни одного слова, которого Иуда не слышал бы, не проскочило между Иисусом и Дидимом. А эти двое друг друга поняли, Иуда же так ничего и не уразумел. Он как будто и сам не дурак. Но в присутствии Дидима уже не так уверен в чём бы то ни было…