Барбаросса
Шрифт:
Генерал фон Тома с вещевым мешком за плечами, будто бездомный бродяга, протиснулся в телетайпный автобус штаба, где за бутылкой вина хандрил Роммель.
– Ничего нового, – сообщил Роммель. – Фюрер, кроме подводных лодок, никакой поддержки не обещает. Забавная ситуация, Тома: фюрер обнадежил меня, что осенью разделается с русскими и тогда я получу особую дивизию «Ф» с тропическим оснащением. Вместо этого вермахт торчит под Москвой, а мы загибаемся от поноса. Наверное, я был прав, предрекая Паулюсу, что каждый наш шаг в песках Африки определен маршрутами в гиблых лесах России…
В тени походного шатра термометр показывал 43 градуса, а ночью всех будет знобить от холода.
Тома поставил перед Роммелем простреленную кастрюлю, доверху наполненную чистым прозрачным виноградом:
– Ешьте! Это привез из Бенгази майор Меллентин.
Фридрих фон Меллентин был начальником разведки, но имел родственников – немцев из Южной Африки. Вызванный в автобус майор сразу заговорил о битве под Москвою:
– Это дело серьезнее, чем на Украине. Думаю, судьбу России решит последний гренадер последней дивизии в последний день последней схватки на улицах Москвы.
– В таком случае, – уныло отозвался Роммель, – судьбу Африки решит последняя рюмка… Нет, не из этой бутылки, а из последней бочки бензина последнего танкера снабжения. Слушайте, Меллентин! Днем мы в шортах. А каково солдатам в России? Не слыхать ли новостей о теплых кальсонах? Честно говоря, по ночам я тоже нуждаюсь в теплом белье.
Тома бросил мешок в угол автобуса, подогнув ноги, улегся на него головою. Над ним вовсю стучал телетайп, но ему давно было все безразлично. Радист доложил:
– Странно! Окинлек молчит, словно сдох.
– Для Каира, любящего болтать обо всем на свете, это даже подозрительно, – заметил майор Меллентин…
На ночь в глубину пустыни Роммель скрытно выдвигал особый отряд радиоразведки: мощная аппаратура процеживала эфир, как через мелкое сито, пеленгаторы засекали все «голоса» ночного фронта, немцы умудрялись подслушивать даже телефонные разговоры в Каире, где британских офицеров давно пленяла знаменитая Хекмат Фатми, гениально исполнявшая танец живота. Бесподобно вращая животом, эта соблазнительная танцорка служила агентом германского абвера, о чем англичане еще не догадывались.
Ночь была очень холодной, бедный Тома ежился под шинелью. Откуда-то вдруг появилась в палатке дикая кошка и нахально пожирала со сковороды печень газели, которую не доели немцы. Потом задул ураганный ветер, на Киренаику обрушился библейский потоп, дороги превратились в бурлящие реки, аэродромы оказались затоплены, «воздушный мост» между Сицилией и Бенгази оказался разрушен. Под утро из пустыни вернулся радиоотряд:
– А в Каире заткнулись, будто их прокляли…
18 ноября генерал Окинлек перешел в наступление.
Зная, что под Москвой разгоралась великая битва, в Лондоне поспешили выдать войну в Ливии за открытие второго фронта. Би-би-си официально заверила мир: «Развитие боевых действий в Африке имеет большое значение для русского (!) фронта. Это и есть тот самый второй (?) фронт, о котором недавно говорил Сталин в своем докладе». Окинлек сообщил для газет, что теперь Германия получает по зубам одинаково – и в России и в Ливии! Но это сравнение (со ссылкой на речь Сталина) вызвало только смех в ставке Гитлера. Нисколько не смущаясь, англичане заверяли международный эфир, что Окинлек в Киренаике готовит «новое Ватерлоо». Штаб Роммеля спасался в семитонном итальянском грузовике марки «СПА», а Меллентин доказывал Тома, что во всем виноват сам Роммель:
– Ему кажется, что он попал на дачный каирский поезд, отходящий точно по расписанию. Война же не ведает расписаний, не признает и маршрутов…
Ярко горели бидоны с нефтью, заранее вкопанные в песок, а струи пламени указывали англичанам проходы в минных полях. Британские транспортеры с пехотой взрывали тучи раскаленных песков. Кондиционеры от тряски выходили из строя, и внутри танков становилось трудно дышать. Роммель отступал. Заправленные бензином, его танки сгорали белым и чистым пламенем – без дыма. Да, положение Роммеля было критическим.
Через триплекс он пронаблюдал, как британские «Черчилли» и «стюарты» сминают гусеницами итальянскую пехоту.
– Я согласен и на Ватерлоо, – сказал он. – Где Тома?
Тома предстал, неотъемлемый от вещевого мешка.
– Назад… иного выхода нет, – сказал Тома.
– Да! Пришло время наступать назад …
Его танки отходили, грохоча выхлопами газов. На перегретых моторах вскипало и пузырилось шипящее масло. В панорамах артиллерийских прицелов расплывчато колебались миражи Ливийской пустыни. В ночь на 24 ноября Эрвин Роммель заблудился среди витков колючей проволоки, угодив со своим вездеходом прямо в центр английского лагеря. Он велел шоферу здесь же и устроить ночлег. Английские солдаты освещали его фонарями, но не решились беспокоить спящего генерала. Утром Роммель выбрался из окружения и, дождавшись выгодного момента, ударил по англичанам. Первыми подняла руки, сдаваясь, бригада королевских стрелков. Сотни сгорающих танков и грузовиков пылали до глубокой ночи, отпугивая шакалов. Берберы слезли с верблюдов и стали растаскивать все, что пригодно в хозяйстве кочевников.
– Наступать назад , – повторял Роммель, увлекая Окинлека в расставленные им капканы. Ночью своими танками он окружил спящий английский лагерь, скомандовав по радио:
– Включите фары! Курсовые пулеметы – огонь!
Англичан ослепили прожекторами. Они не стали возражать и тут же сдались (вместе со штабом). Заодно они любезно сообщили свой секретный сигнал зеленой ракетой.
– Благодарю, – отвечал им Роммель и велел заводить моторы.
В трофейные британские танки он пересадил немецкие экипажи. Сигнал зеленой ракетой успокоил армию Окинлека. Роммель велел танкистам входить в промежутки между английскими танками.
– А теперь можете открывать люки!
Люки английских танков открылись, и англичане увидели в них хохочущих немцев.
Роммель распечатал новую бутылку с вином.
– Ну, вот вам и Ватерлоо! – сказал он. – Надеюсь, что теперь Окинлек перестанет трепаться…
Черчилль по радио был вынужден признать поражение, и после этого в Лондоне о втором фронте не поминали. Британские генералы суетно драпали до баров Каира, чтобы насладиться вращением живота божественной Хекмат Фатми. Окинлек оставил Роммелю три четверти своей моторизованной техники. Поврежденные танки он тоже бросил в пустыне, и Роммель сказал Тома: