Чтение онлайн

— Ты уверен? — вскинул брови Шаланда.

— Одна из женщин была беременна.

— Ну и что? — не понял Шаланда.

— У меня такое чувство, — серьезно проговорил Пафнутьев, — что забеременеть она могла только от мужчины. От женщины маловероятно.

— Смелое предположение, — хмыкнул Халандовский. — Но я вынужден с ним согласиться.

— Скажи, Жора, — обратился Пафнутьев к Шаланде, — к тебе были звонки со стороны? Я имею в виду — по поводу этих убийств?

— Со стороны? Были. Из Москвы звонили, из моей конторы... С телевидения, из газет было несколько звонков...

— Сысцов звонил?

— А знаешь, звонил! — почему-то обрадовался Шаланда. — Не то вчера, не то позавчера... Да нет же, вчера и звонил! Как я понял, он переживает за репутацию своей фирмы. У него туристическая фирма, забыл, как называется, певичка такая есть... Женское имя...

— "Роксана", — подсказал Пафнутьев.

— Точно! «Роксана». Так в чем суть... Эти девочки, ну, которых убили... Они ездили от этой фирмы куда-то за рубеж... В Италию. Он даже город назвал...

— Римини.

— Правильно, Римини! Сысцов и попросил, чтобы фирму его не слишком полоскали в прессе, на телевидении... В общем-то, вполне разумное пожелание.

— Меня не поминал? — спросил Пафнутьев.

— А чего ему тебя поминать? — удивился Шаланда. — Хотя нет, подожди... Что-то такое в нашем разговоре промелькнуло... Сейчас вспомню... Значит, так, это я сказал, это он сказал... А потом и говорит... Заковыристо так выразился... Сказал, что имел с тобой приятную и продолжительную беседу, что начальник твой, Шевелев, очень тобой доволен, повысить тебя собирается.

— На свою должность определит? — спросил Пафнутьев. — А сам куда?

— Не могу знать, — ответил Шаланда. — Но велел передавать тебе привет и наилучшие пожелания. У нас, говорит, с Павлом Николаевичем давняя и плодотворная дружба.

— Колотится мужик, — пробормотал Пафнутьев.

— Морда в пуху, — сказал Худолей. — Чует мое бедное сердце — морда у него в пуху. Ладно, Паша, разберемся.

— С твоей помощью.

— Тогда за Италию! — Худолей едва ли не первый раз осмелился предложить тост, обычно ему хватало тех пожеланий, которые высказывали старшие товарищи.

— А чего за нее пить-то? — не понял Халандовский. — Что у них там? Землетрясение? Наводнение? Сход лавин? Всеобщее одичание? Коровье бешенство?

— Всего понемножку, — ответил Худолей. — Мы с Пашей на днях летим в Италию. Да, Паша?

— Летим, — кивнул Пафнутьев.

— Так, — Халандовский положил вилку на стол и уставился невидящим взглядом в пространство. Шаланда тоже положил вилку на стол и удивленно переводил взгляд с Пафнутьева на Худолея и обратно.

— Не понял, — сказал он наконец.

— В Римини летим, — пояснил Худолей. — У нас там знакомых видимо-невидимо. И все одна другой краше.

— А я? — спросил Халандовский.

— А что ты? — не понял Пафнутьев.

— Меня на кого оставляете?

— Ну это... В общем-то, оно по-всякому... — забормотал Пафнутьев в полной растерянности.

— Паша, а совесть? А мужское достоинство? А честь? Где все это? Куда ты все это засунул?

— Видишь ли, Аркаша, — уже тверже заговорил Пафнутьев. — Ты просто не дал Худолею закончить. Он хотел сказать, что ты тоже летишь в Римини. Более того, Худолей берется финансировать нашу поездку. И Андрею он намекнул. Все четверо летим, иначе и быть не может. Напрасно ты, Аркаша, возникаешь, напрасно.

Наступила тишина, наполненная взаимным разглядыванием друг друга. Каждый хотел уловить смешинку в глазах другого: дескать, шутка все это, смех и юмор на исходе второй бутылки, а единственный достойный выход из неловкости — дружный хохот. Но никто не хохотал, и смешинки никто ни в чьих глазах не обнаружил. Просто стояла тишина, и в этой тишине вдруг прозвучал голос Шаланды:

— А я?

И все повернулись к Шаланде. Тот сидел с каменным красным лицом, какое бывало у Шаланды не от выпитого, а от острой обиды и оскорбленности.

Первым пришел в себя Пафнутьев.

— А что, Жора, и о тебе мы подробно говорили, с любовью можно сказать, даже не побоюсь этого слова — с нежностью. И Худолей готов оплатить твою поездку, столь необходимую в нашем затянувшемся расследовании.

— А я в этом не нуждаюсь, — еще более окаменел Шаланда.

— Что скажешь, Худолей? — спросил Пафнутьев.

— Я все сказал, — Худолей обвел всех взглядом. — За счастливую поездку в Италию! Только это, Георгий Георгиевич, — повернулся он к Шаланде, — а начальник вас отпустит?

Шаланда помолчал, поворочал желваками, посмотрел на водку в своем стакане и поднял глаза.

— За Италию! — сказал он.

Поскольку мясо кончилось и водка тоже, Халандовский молча поднялся, подхватил со стола тарелку, бутылку и удалился на кухню. Вернулся он через минуту-другую. В одной руке у него была заиндевевшая бутылка с неразличимой этикеткой, во второй — тарелка с громадной, в ладонь величиной холодной котлетой.

— Заседание продолжается, — сказал он, устанавливая все это на стол. — Слушаем тебя, Паша.

Пафнутьев некоторое время сидел, уставившись в стол, потом положил себе в тарелку кусочек котлеты, зачем-то понюхал его, чуть отодвинул от себя, чтобы было куда поставить локти.

— Значит, так, — сказал он. — Только что, за столом возникла новая, невиданная доселе банда. В нее вошли профессионалы высокого класса, люди отчаянные и самоотверженные до безрассудства. Некоторые это уже доказали на деле, — Пафнутьев в упор посмотрел на Худолея. — Согласен?

Худолей молча развел руки в стороны: дескать, как, Паша, скажешь, как скажешь.