Багульник
Шрифт:
Упал и покатился со склона командир роты. Я кинулась к нему, хотела оттащить в безопасное место, но он уже был мертв.
Командование взял на себя старший лейтенант Трошкин, но от роты остались считанные бойцы и поднимать их в атаку было бессмысленно; через несколько минут и они погибли. Потом ранило Трошкина.
– Почему вы, товарищ старший лейтенант, были без каски?
– спросила я, когда мы сидели в овраге.
– Не помню, - виновато ответил он.
– Должно быть, забыл застегнуть ремешок и она скатилась у меня с головы.
– Считайте, что счастливо отделались, - сказала я и, достав со дна оврага чью-то каску, дала ему.
– Наденьте хоть эту, еще пригодится.
С Трошкиным мы были знакомы недолго. Не более как месяц назад он прибыл к нам из штаба полка, когда наша рота находилась на переформировании. Среднего роста, блондин, с некрупным лицом и голубыми глазами, он был одет с иголочки, во все новое: синие диагоналевые полугалифе, пригнанный по фигуре китель, перетянутый новенькой портупеей, хромовые сапоги с голенищами, собранными в гармошку. Держался он подчеркнуто строго и, как некоторым казалось, форсил; кто-то, помнится, даже сказал: "Бравый к нам прибыл замкомроты, поглядим, каков будет в бою!"
Когда капитан Неуструев повел его знакомиться с личным составом, они зашли и ко мне в палатку, стоявшую в ложбинке среди кустов орешника.
– А это наш наркомздрав!
– сказал Неуструев, представляя меня. Обстрелянная фронтовичка!
– И добавил шутливо: - В воде не тонет и в огне не горит!
– Рада познакомиться, - сказала я просто.
– Старший сержант Вера Истомина!
Дней через пять, точно уже не помню, немного отдохнув, подремонтировавшись и пополнившись новыми бойцами, рота вновь выдвинулась на передовую. Едва стемнело, принялись рыть траншеи, готовить пулеметные гнезда, и всем этим руководил Трошкин. Капитан в это время отдыхал в своей землянке. В недавних боях его сильно контузило, и он несколько дней чувствовал себя плохо: болела голова, в ушах стоял шум, подташнивало. Порошки анальгина с пирамидоном, которые я ему дала, немного облегчили головную боль, а шум в ушах долго не проходил, и я посоветовала ему, пока есть возможность, пойти полежать.
Ночь выдалась темная, сырая, небо сплошь обложило тучами, похоже, что собирался дождь. Но вскоре подул ветер и тучи разогнало, обнажился дальний край звездного неба.
Наша разведка еще с вечера установила, что на стороне противника тоже ведутся земляные работы. Там тоже рыли траншеи, рубили лес и вколачивали в землю колья для колючей проволоки. Вероятно, немцы подбросили свежие силы на свои старые позиции и спешно окапывались. Но, странное дело, с их стороны не было ни одного выстрела, только время от времени вспыхивали осветительные ракеты. Они высоко взлетали в воздух, на несколько секунд освещая окрестное пространство, тогда наши бойцы прижимались к земле и, переждав свет, снова принимались за работу.
Во втором часу ночи наши позиции были готовы, солдаты заняли траншеи и уже оттуда не показывались.
В третьем часу ночи на задание отправилась группа разведчиков во главе с Трошкиным.
Не буду подробно рассказывать, да я и не знаю, как там у них было, скажу только, что Трошкин с заданием справился. На рассвете разведчики приволокли здоровенного фрица в чине ефрейтора. Но так оглушили его, что мне пришлось изрядно повозиться, пока привела его в чувство.
– Шиссен нихт! Шиссен нихт!
– забормотал он трясущимися губами, глядя то на меня, то на майора Котлякова, командира полковой разведки.
– Верден нихт шиссен!
– строго сказал Котляков.
И ефрейтор с недоверием глянул на усатого майора и притих.
Двое солдат, сопровождавших Котлякова, усадили пленного в "виллис". Перед тем как уехать, майор поблагодарил Трошкина за отлично выполненное задание, потом спросил:
– Все ваши вернулись домой?
– Так точно, товарищ гвардии майор. Пленного взяли без всякого шума.
Прощаясь, майор предупредил командира роты:
– Не исключено, что немцы, хватившись пропажи, начнут контратаковать, так что будьте готовы!
Однако день прошел спокойно. Лишь в седьмом часу вечера противник вызвал огонь артиллерии, и она дважды совершила короткие огневые налеты, не причинив нам вреда.
Назавтра майор Котляков сообщил капитану Неуструеву по телефону, что "язык" оказался весьма осведомленным и что вся группа разведчиков представлена к боевым наградам.
Позднее я наблюдала старшего лейтенанта Трошкина в бою и, признаться, восхищалась им. Смелый, решительный, он, как говорится, не кланялся ни снарядам, ни минам, ни пулям, хотя иногда мне казалось, что в его поведении было что-то наигранное. Но ведь со смертью не шутят!
В минуты короткого затишья, а их бывает на переднем крае не так уж много, Трошкин заходил ко мне в палатку, наблюдал, как я перевязываю раненых, и даже помогал переносить тяжелых.
"Нет, с ним не пропадешь!
– думала я, когда мы сидели в овраге. Непременно как-нибудь пробьемся к своим!"
...Не успели мы выбраться из укрытия, впереди разорвалась мина. Трошкин столкнул меня обратно в овраг, и я, упав на камень, ушибла спину, и такая боль прожгла меня, что помутнело в глазах. Сам он остался наверху, прижался к земле, и кусты скрыли его.
Еще несколько мин разорвалось поблизости, потом на минуту-другую стало тихо. Трошкин подал мне руку, и я, превозмогая боль, вскинулась и оказалась рядом.
Сразу же за оврагом начались пшеничные поля. Колосья стояли густой стеной, сникшие под тяжестью спелых зерен, и, раздвигая их, мы ползли вперед, стараясь поскорее уйти из-под обстрела. Миновали наконец поле, показавшееся бесконечным, и стрельба осталась позади.
– Крепись, сестричка, - подбадривал меня Трошкин.
– Худо только, что далеко до темноты.
Вдали виднелся гребень леса, и мы пошли туда. Ровные поля чередовались с холмистыми, и перед каждым холмом мы залегали, осматривались, прислушивались, потом вставали и шли дальше. Часа через полтора, когда уже стало смеркаться, мы наконец добрались до леса. Большинство деревьев стояли голые, без крон, с обугленными стволами, а земля сплошь изрыта воронками. Трошкин выбрал воронку поглубже, сказал, что здесь заночуем.
Была у меня фляга со спиртом и две пачки галет. Отпили по нескольку глотков, закусили галетой. Я расстелила на дне воронки плащ-палатку, и мы легли с Трошкиным спина к спине. Устав от долгой ходьбы, разморенная спиртом, я хотела заснуть, когда Трошкин вдруг спросил: