Б Отечества…
Шрифт:
Сам факт, что я выйду на бой после огнестрельного ранения… это ого! Мне даже Кубок не обязательно брать, а продержаться хотя бы пару боёв, и внимание прессы будет обеспечено.
Притом внимание нужное… хотя они и сами того не подозревают! Отрицательная репутация, репутация отморозка, если использовать её с умом, это вполне серьёзно!
Да и потом, не обязательно брать кубок, достаточно победить в одном-двух боях… Впрочем, видно будет.
— Так-с… — кидаю взгляд на часы, висящие в гостиничном номере, — мне уже выдвигаться пора, через час бой.
— Позвольте, с вами пойду? — предложил Щеглеватов, — Поверьте, лишним не буду!
— Ну… — переглядываюсь с Даниэлем, — почему бы и нет.
— Вот и славно… — выдыхает Илья Евгеньевич, нежданно-негаданно попавший в самый эпицентр и не скрывающий своего довольства этим событием.
Потихонечку собираюсь, поглядывая иногда в окно. Стоят… Ловлю себя на том, что начал собираться медленней, и озлившись на самоё себя, уже через две минуты выскочил из номера.
— Всё? — немногословно поинтересовался Жан-Пьер, отлепляясь от стены в коридоре. Здоровенный парняга из числа местных сторонников Бриана, вместе с тремя товарищами нанятый Даниэлем всего пару часов назад. Какая ни есть, а охрана.
— Пора, — отвечаю так же коротко, поводя плечами. Зябко…
Подстраиваясь под мои стремительные шаги, Жан-Пьер затопотал вниз по лестнице, угрюмо набычившись и пугая всех встречных взглядом исподлобья. Выходим из отеля, выстроившись клином, я в центре.
— … месье Пыжофф!
Вспышки, вспышки… В таких условиях нормальные фотографии не выйдут, это просто элемент психологического давления, но формально не придерёшься.
— Пиф-паф! — кричит какой-то юнец, почти подросток, наставляя на меня кривую палку, — Что, Хельсингский Мясник, меня тоже убьёшь?! Ну давай, давай!
Он кричит что-то с надрывом, но я, не обращая на него внимания, стремительным шагом иду, почти бегу по улицам. Репортёры… а вернее, вся та шушера, что называет себя журналистами, быстро отстают.
Контрольное взвешивание, вопросы, вспышки фотоаппаратов…
— … месье Пыжофф…
— … правда, что вы…
Голоса сливаются в единый гул, проплаченные репортёры перебивают друг, выкрикивая вопросы по списку. Впрочем, какие они репортёры… В основном это мелочь, планктон от мира журналистики, не сумевший подняться выше грязных статеек во второсортных газетах, да беспринципная молодёжь, пытающаяся сделать себе имя на скандале.
Ну, в эти игры можно играть вдвоём… Сморщив лицо, машу перед собой ладонью и…
— Фу… что за сборище дрянных метеористов[iv]! Жалкие подражатели Ле Петомана[v]!
… а голос у меня поставленный!
« — Шалость удалась!» — злобненько думаю я, пролезая между канатами. Публика не то чтобы тепло приняла меня после удачной шутки, а скорее — приняла моё право на существование, оценив остроумие.
Я уже не плохо вырезанный из картона маньяк и не жертва, а чёрт подери, личность, и притом интересная!
Высокий ринг установлен на площади Клебера, зрителей собралось десятки тысяч! Вблизи — военные в немалых чинах, чиновники оккупационной администрации, парижские политиканы. Отдельно — писатели, академики и все те настоящие, кто является Национальным Достоянием Франции.
Дальше — человеческое море, при виде которого меня охватывает озноб. Чёрт подери, их слишком много…
Не без труда справившись с волнением, рассматриваю своего противника, представляющего Румынию. Даниэль, секундирующий мне, короткой скороговоркой напоминает, кто это вообще такой, чем знаменит и как, собственно, дерётся.
От волнения пропускаю имя противника и слова судьи…
… но вот Даниэль суёт мне в рот капу, и мир сужается до размеров ринга. Нет ничего и никого, кроме меня, противника и судьи.
Звучит гонг, касаемся друг друга перчатками и расходимся на несколько шагов назад. Машинально отмечаю вздёрнутый подбородок румына и статичную позу, с запрокинутым назад корпусом.
« — Что ж… — мысленно усмехаюсь я, видя не слишком умелую работу ног и корпуса противника, — потанцуем!»
Я закружил вокруг, работая классическим челноком и выбрасывая левой джебы…
… и сразу обнаружил проблему. Нога, чёрт бы её подрал, вздумала схватиться судорогой. Сразу пришлось сбавить активность, и от работы с дистанцией перейти к более эффектной, но и опасной манере, когда от ударов уходят прежде всего работой корпуса.
Заныла рана, перетянутая бинтами и…
… чёрт! Это будет сложнее, чем я думал!
Публика, привыкшая к рубке на ринге, к потёкам крови на лицах боксёрах и размашистых ударов, начала было улюлюкать, видя, что я не тороплюсь подставлять морду лица под молодецкие удары Попеску. Но к середине раунда начала сменять гнев на милость, видя, что ни один из его ударов не достигает цели.
Работа корпусом, изначально вынужденная, наглядно показала разницу в мастерстве, а джебы левой, раз за разом достигающие цели, усугубили этот эффект. Вовсе уж близко не подхожу, опасаясь клинча, опасного для меня, и бью, бью…
А потом, с левой же, в выставленный подбородок потомка римлян, воткнулся кросс через руку…
… навстречу. Нокаут. Сломавшись в поясе, румын утыкается лицом в настил ринга, и всё так очевидно, что судья даже не пытается отсчитывать время.
К Попеску через канаты лезут секунданты, тренер, военный врач в форме румынской армии…
… а ко мне — Анна и Валери, и это, чёрт подери, скандал!
Вот только уже по моим правилам. По нашим!
« — О ля-ля! — скабрезно воскликнет французский обыватель, обозревая скандальное фото и читая пикантные подробности нашей жизни втроём, — А этот чёртов русский умеет жить!»
И ах, как сложно будет втолковать французскому обывателю, что я кровавый маньяк и упырь, потому что…
… о ля-ля, чёрт подери! Он, французский обыватель, уже представил себя на моём месте, и особенно хорошо — с Валери и Анной. Ну или с симпатичными соседками и продавщицами из ближайших лавок, что вернее… но обязательно — втроём!