Азов
Шрифт:
– Просмолены струги и днища добро, Степан!
– Гей! Казаки! Степан заявился! Беги сюда.
Обступили Степана Разина, стоят, ждут слова. Он говорит:
– А который струг у вас во всем исправный?
– Тот, крайний, – сказал Кондрат.
– А валите его живо на воду. Чего вы рты разинули?
И поволокли казачата крайний тяжелый стружок к воде, едва спихнули… Закачался стружок. Заплясал на воде.
Вскочил Степан в струг первым, велел весла подать. За ним вскочил добрый десяток казачат и, оттолкнувшись от берега, веслами погребли.
На берегу все еще курится, дымится, туманом стелется.
Степан стоит на носу струга, сердце радуется, а быстрые глаза его глядят далеко-далеко вперед. Где тот далекий Царьград?
Струг легко покачивался, резал волну мелкую, вздрагивал при дружном ударе весел.
Кондрат завидно поглядывал на Степана, а думал о своем. Доведется ли ему, Кондрату, бывать когда-нибудь большим атаманом храброго войска?
Весла взлетали крыльями. Били они по волне легко и снова взлетали.
А Степан думал думу: эх, был бы он годками постарше да была бы у него волюшка, метнулся бы он во многие города, во многие страны… Тесновато в Черкасске-городе. И где-то, как сказывали ему, за тридевять земель живет персидский царь. Вот бы туда махнуть!..
Кондрат Кропива как только глянул в струги и рот раскрыл…
– Гей! – крикнул Степан. – А греби-ка веслами по левой стороне. Чего вы позамешкались?! Гребите поживее! Струг весь протек. Адь невдомек вам, струг затопило?! – И обжег глазами Кондрата:
– Проконопатили?! Просмолили?! Ах, сатаны! Черпайте воду шапками!
В струге воды полднища набралось.
Стали казачата черпать воду шапками. Вода не убавлялась. Вода бурлила из всех трещин, клокотала, вливалась в струг. Гребцы уже по колено сидели в воде. Струг на середине Дона. Вот-вот наберется еще воды под верхний край бортов, и струг пойдет ко дну.
С берега заметили, что струг глубоко сидит в воде, стали кричать, надрываться:
– Гребите поживее к берегу! Струг тонет… Гре-е-би-и-те к берегу-у-у!!!
Степан сказал:
– Видно, не вычерпать нам всей воды шапками. Вали-ка, сатаны, в Дон! Хватайтесь за ребрины струга да днищем перевертывайте к небу. Иначе струг загубим.
И как был Степан в чеботках, в шапке-кудлатке, в шароварах широких, так и кинулся в реку. А за ним, не долго думая, кинулись в воду другие, чтоб струг спасать.
Разгребая воду руками, Степан фыркал:
– Проконопатили! Просмолили струги, здорово! Вот выберусь на берег, я всех про-коно-п-пачу!
Старый струг перевернулся днищем кверху. Уцепившись за его покатые борта, казачата стали толкать его к берегу. Но струг шел медленно. Его несло течением Дона все дальше и дальше от берега. Степан кричал береговым:
– А пригоните вы нам поскорее лодочку легкую! Ло-доч-ку-у!
Но не одна, а сразу три легкие лодочки оторвались от берега и устремились наперерез.
– Чепи-ка струг на якорь! – кричал Степан. – Чепи, подтягивай!
Шапка-кудлатка давно слетела со Степановой головы и медленно плыла по Дону. Кто-то подхватил ее шестом, встряхнул в воздухе и опустил в лодочку.
Степан бросил свой красный кушак тому, который стоял на носу лодки.
– Вяжи! Держи! – сердито кричал он.
Привязали кушаком струг и потянули его тремя лодочками к берегу. Дотянули. Вылез Степан из воды – едва на ногах держится. Хмуро глядит. Молчит. В чеботочках полно воды. Штаны не выжмешь. Подумал: «Носи, Степан, подарки Ивана по большим праздникам!»
Снял Степан сорочку с махорушками, снял чеботочки, поглядел зло, нет ли тут кого из чужих, штаны снял. Сел на пенек у костра и стал сушить их. Сушит, а сам ругается.
– Дьяволы! 3 малым едва струг, даренный атаманом, не потопили. Обсохну, сам буду смолить струги, сам буду конопатить.
И поутру просмолил, проконопатил, испытал струги в Дону, а к ночи вернулся в землянку. Отец его спросил:
– Где ж ты, сынку, бывал? Почто у тебя в смоле рубаха белая?
– Струги чинил, – ответил Степан.
– Сберег, стало быть, подарки братана? Все изгрязнил. Пороть бы надобно, да ночь-то на дворе. Укладывайся!
Но едва показалось за черным курганом раннее солнышко, Степан уже был на ногах. В городке, правда, еще многие спали. А Степан с утра искал себе забавы. Братан его да тетка заметили, что Степан скучает без дела, стали выговаривать за вчерашнее. Тимофей говорил:
– Непутевый! Неталанный! Чести отцовской не бережешь, себя не бережешь и одежины, даренной братаном, не бережешь!
Иван говорил:
– Куда пошло? Кому то все тоже? На Дон сбрел, струг в Дону перевернул, штаны поизодрал. Рубаху просмолил. Не будет с тебя, Степка, проку.
– А прок-то не враз приходит, – сказал Степан, перескочив через плетень. Помчался он в гости к табунщикам. Там всегда отводил душу. Табунщики спросили:
– Чего приперся спозарани? Аль тятька драл?
– Тятька не драл. Он не дерет. Тятька у меня добрый! Пришел по делу, – хмуровато ответил Степан, косо поглядывая на пасущихся коней.
– Ну, сказывай! Охота послушать, – сказали табунщики.
Степан переминался с ноги на ногу и был не уверен – говорить ли им о том, за чем пришел, или помолчать?
Сказал:
– Чтобы мне во всем быть ладным да смелым казаком, захотелось мне испытать у вас самого резвого коня!
Табунщики – Абдулка-татарин, Кузьма Подтелок, Сысоев Иван – переглянулись.
– А что нам атаман Татаринов скажет?
– Атаман вам ничего худого не скажет. Он мне сто сорок сабель дал, четыре струга.