Чтение онлайн

На нем мотоциклетный шлем времен Второй мировой войны, пристегнутый к подбородку толстым ремнем. Сбоку зубчатая застежка, впереди лунообразная вмятина в том месте, которым он ударился о подоконник. Костюм в грязных подтеках и разрывах. Амо без сознания, но в левой руке намертво зажат маленький пистолет. Осколки стекла сыплются на пол, а выбитый деревянный оконный переплет свисает с подоконника, как решетчатая лестница. В комнате повисает долгая тишина. За окном начинается дождь.

Анхель лежит в кровати, единственный источник света — маленькая настольная лампа, стоящая у изголовья. Разбитое окно забили куском картона. Над окном висит какая-то успокаивающая нервы безделушка, которую Амо сплел из шнурков и перьев, но Анхель засыпает только в темноте и в тишине, когда ничто не раздражает его зрение и слух. В спине осталась боль от наркотиков, но лихорадка прошла. Рядом с Анхелем сидит Койот, положив ноги на край кровати. В руке у него сигарета, на полу, у ног, стоит пепельница. Удлиненное лицо еще более вытянуто от напряжения и спрятано за завесой дыма. Они провели вместе большую часть дня, пытаясь вспомнить, что Анхель рассказал Исосселесу.

— Мы узнали бы, если бы кто-то смог покинуть архивы? — спрашивает Анхель. — Никто не умирал при этом?

— Никто не умирал, но и никто не выходил, я проверил.

— Итак, мы знаем, что это один из четверых.

— И Исосселес тоже может это знать.

— Может, — соглашается Анхель. — Я пытался лгать. Это единственное, что я помню, когда они накачивали меня наркотиками, я помню, что уговаривал себя лгать, но что было потом, я не помню.

— Ложь — это благо.

Анхель некоторое время молчит.

— Прости меня.

— В этом нет нужды, все могло быть и хуже.

— То есть?

— Тебя не удивляет то, что ты вообще остался жив? Понимаешь, ты вполне мог и умереть.

— Да, это было бы хуже.

— В том-то и дело.

Первым, кто почувствовал вкус к Книге Перемен, был Лейбниц. Отец Буве, священник-иезуит, который провел конец семнадцатого века в Китае, будучи там, писал Лейбницу из города под названием Пекин. Идея посетить это место не покидает Ионию. Знал ли Лейбниц о существовании Пекина до того, как получил письмо от Буве? Как вообще человек узнает о существовании какого-то места? Не ощущает ли он мир потайным уголком рта?

Они лежат в постели — Иония и Кристиана, они впервые занимаются любовью. Комната мала и бела, стены покрыты какой-то необычайной штукатуркой, какую никто из них никогда не видел. Над кроватью медленно вращается прикрепленный к потолку вентилятор, окно прикрыто открывающимися внутрь деревянными ставнями. Ставни и окно направлены под углом друг к другу, встречаясь вверху в одной точке, образуя фигуру, похожую на рыбий нос. Иногда сквозь щель в комнату врывается дуновение ветра, шевелящего москитную сетку, висящую над кроватью.

— Ты знаешь, что сказал голландец?

— Нет, — отвечает Кристиана, голова ее лежит на животе Ионии, пальцами она ласкает его ногу.

— Он сказал, что лучшее место для изучения иностранного языка — это полог москитной сетки.

— Это иностранный язык?

— Гм-м… — Все это время он рассказывает ей истории, истории об «И Цзин», о Лейбнице, о прерывистых и сплошных линиях. Для него это единственный способ выразить себя.

Она трет в ладонях москитную сетку, ощупывает крупные, в палец, ячейки.

— Где ты находишься? — спрашивает она.

— На Суматре.

— На Суматре. — Кристиана тоже любит ощущение, которое возникает от произнесения названия разных мест. Это стало частью их игры.

Спросите у последователя Дао, что есть самая сильная вещь на свете, и он проведет по песку сплошную линию. Это тай цзы — непрерывная линия, основа всего сущего. Это место, откуда возникают все другие места.

— Даже Суматра? — спрашивает Кристиана.

— Даже Суматра.

Он прерывает свой рассказ ровно настолько, чтобы поцеловать ее, но и это становится точкой, местом, картой, понятной только им двоим.

Анхель никогда в жизни не видел столько булыжных мостовых. Эти улочки могли бы стать кошмаром для рикш — настолько они узки, извилисты и уложены тяжелыми камнями, переплетенными между собой, как толстая пряжа в фантастическом узоре. Камни темно-коричневые или черные, как свежий синяк. Впечатление такое, что давным-давно Рим посетило нечто страшное на бледном коне, в тусклом свете луны проскакало по этим дорогам и оставило за собой нечто, навеки застывшее в углах домов, нечто внушающее благоговейный чарующий ужас, нечто, исполняющее предназначение таких ночей.

Они остановились в маленьком надежном доме в двух кварталах от Тибра, на пыльной улице Траставере, прихотливыми углами поднимающейся от набережной. В четырех кварталах, если пройти по переулку, расположен паб в английском стиле под названием «Пес и утка», американцы не склонны посещать это заведение. Койот купил всем добротные ботинки и куртки, из краткого самоучителя они выучили основные итальянские фразы и слова — espresso, ип brioche, dove es… [8]

Они совершают пешую экскурсию в Ватикан. Анхель хочет ощутить почву, шарканье бесчисленного количества ног.

— Две тысячи лет понадобилось, чтобы все закончилось голубями.

— Это камень, который сотворил Иисус, — изрекает Габриаль.

Койот поднимает руку благословляющим жестом.

— Мы прибыли в страну тяжелых колонн.

Амо совсем плох. Он проводит все дни, что-то бормоча себе под нос. В комнату он не заходит, сидит на площади и читает рядом с людьми, которые выглядят старше, чем здания Рима.