Чтение онлайн

Нельзя сказать, что Натансон никак не реагировал на поступавшую информацию. Тем более что после арестов Карла, Кальвино и их команды слухи о «провокации» в партии стали множиться. Говорили, что сами арестованные называли имя провокатора.

Непосредственно встретиться с членами Северного летучего отряда перед их казнью эсеры не могли. Но были адвокаты. Расспросить их было поручено Аргунову.

Однако беседы с адвокатами ничего не дали. То ли те ничего не знали, то ли боялись сказать. Боялись кого — полиции или эсеров?

Вот характерное описание одного из разговоров:

«На мой вопрос, правда ли, будто кто-то из подсудимых передал важное известие с указанием лица провокатора, обусловив передачу этого известия только „самому уважаемому члену партии“, и, если правда, может ли тот указать это лицо или рассказать, в чем тут дело, X. ответил совершенно неопределенно. Он говорил, что если такой факт был, то он не вправе был бы нарушить обязательства молчания, но, с другой стороны, такого факта, собственно говоря, не было и т. д… Осталось впечатление, что X. кому-то что-то рассказал, и чувствуя себя недобросовестным распространителем слухов, и опасаясь попасть в положение ответчика, увертывается и хитрит» [257] .

В мае была создана Специальная комиссия для исследования всех слухов о провокациях, имеющихся в партии в составе В. Зензинова, М. Натансона, И. Бунакова-Фондоминского. Расспрашивали главным образом Бурцева.

Его улики и соображения вызвали скепсис. Главным контрдоводом было именно молчание адвокатов Лебединцева и Трауберга. Ведь руководители Северного летучего боевого отряда лучше других должны знать, кто мог их выдать!

Бурцеву оставалось только снова и снова повторять, что он предупредил Карла и Кальвино о своих подозрениях в адрес Азефа и что они согласились с ним. Доказательств у него не было.

«Шерлок Холмс революции» признался, что Доброскок в своих письмах обвинял в «провокации» другого видного эсера и даже прислал уличающий его документ. Наконец, по совету Савинкова, который тоже был в Париже и с которым у охотника за провокаторами установились добрые отношения, Бурцев предъявил этот документ — письмо Герасимову о Леоновиче. Члены комиссии согласились с тем, что документ подложный: слишком грубо, что называется, торчали нитки. Но в самой этой грубости увидели «тончайшую политику охранников»: явно выгораживая Азефа, те хотят утвердить Бурцева в его подозрениях.

В общем, как было позднее констатировано в решениях Судебно-следственной комиссии по делу Азефа:

«…определенных фактических данных у Бурцева не оказалось. Вместо них он предоставил ряд умозаключений, предложений и догадок, которые в виновности Азефа никого не могли убедить, но которые, несомненно, заслуживали серьезного внимания» [258] .

К тому времени «финляндское сидение» эсеровского руководства подошло к концу. Работу перенесли частью во внутреннюю Россию, частью за границу. Сторонником расширения деятельности в метрополии был, в частности, Азеф. Он-то знал, что никому из видных цекистов арест не угрожает, и это благодаря ему, Азефу, его договоренности с Герасимовым. Было несколько случаев, когда Чернова, Авксентьева и других предупреждали, что их пребывание в том или ином городе известно полиции. Но их не брали. Более того: они не обнаруживали за собой слежки. Однако до поры на это никто не обращал особого внимания.

В августе 1908 года в Лондоне состоялась конференция ПСР. В ней участвовало 74 человека, в том числе 48 из России и 26 эмигрантов. Обсуждались планы партии в «период реакции». Решено было отказаться от подготовки к вооруженному восстанию и «частичных боевых выступлений». Вся деятельность партии должна была свестись к «мирной пропагандистской работе» и… к «центральному террору». Причем слово «террор» означало исключительно цареубийство.

Эта новая тактика отстаивалась Авксентьевым и Чайковским. Их поддержал Азеф. Напротив, Чернов оппонировал им. По его настоянию крупным партийным организациям было разрешено вести «боевую подготовку» молодежи. Но не более того.

На конференции обсуждался вопрос и о «провокации» (кстати, среди делегатов от российских парторганизаций была и Жученко). Коснулись и обвинений в адрес Азефа.

«Указывалось, с одной стороны, что продолжать пассивно относиться к слухам, деморализующим партийные ряды и особенно боевую организацию, — нельзя, с другой стороны, констатировалось, что слухи не только усиливались, но уже обнаружился и источник их — Бурцев. Необходимо привлечь его к ответственности…» [259]

Справедливость требует признать, что Бурцев сам спровоцировал (приходится употреблять все то же слово — с разными смысловыми оттенками) эсеров на этот шаг. Он послал одному из участников съезда, А. Теплову, письмо, в котором сообщил о своих обвинениях в адрес Азефа и ведущемся расследовании. Тем самым он нарушил договоренность — расследование было тайным. Но раз партия сочла возможным пригласить Азефа на конференцию (а как бы она не пригласила члена ЦК и главу БО, спрашивается?), то и он, Бурцев, считал себя свободным от обязательств.

В результате Азеф получил все протоколы парижской комиссии на руки. Показали ему и «саратовское письмо».

Познакомившись с материалами, Азеф попросил созвать заседание ЦК.

Как обычно в таких случаях, он «выключил» себя каменного и «включил» — глубоко чувствующего. «Ровным голосом страдающего, но старающегося себя сдерживать человека, с вибрирующими нотами» Азеф попросил у товарищей совета. С одной стороны, человеку в его положении трудно руководить боевым делом, ведь при любой неудаче на него падет обвинение в «провокации». С другой — боевики советуют пренебречь слухами, хотят дальше работать под его началом. И вот — он просит санкции ЦК: уходить ему или оставаться.

Цекисты единогласно просили Азефа продолжать работу на благо революции.

Он особо спросил мнения Веры Николаевны. Фигнер подтвердила: да, остаться. По окончании заседания Азеф поцеловал ее в лоб. Он любил трогательно-театральные жесты.

Было принято решение — создать новую комиссию, уже не из рядовых членов партии, а из ветеранов революции, обладавших незыблемым авторитетом: Петр Алексеевич Кропоткин, Герман Александрович Лопатин и Вера Николаевна Фигнер.

Для Бурцева это был неплохой выбор. С Лопатиным, летом 1908 года появившимся в Париже, он как раз дружески сошелся. Лично с Азефом Герман Александрович знаком не был, на Лондонской конференции увидел его впервые. Азеф показался ему «папуасом» с «глазами убийцы». (Звучит парадоксально: а какие, спрашивается, должны быть глаза у главы БО? Но у революционеров и сочувствующих им интеллигентов были свои представления не только об этике, но и о смысле слов.) Анархист Кропоткин был тоже далек от Азефа.