Чтение онлайн

— Послушай, сын мой, ты можешь пойти исповедаться в одну из многочисленных церквей Антиохии.

— Туда не близкий путь, отец мой, и тамошние священники меня тоже знают. Я не думаю, что снова встречу тебя когда-нибудь, поэтому выслушай мою исповедь.

— Но сын мой…

— Я прошу тебя, добрый отец мой, прошу.

— Ну, говори, что у тебя.

Закрыв молитвенник и сдвинув клобук на лоб, я потупил взгляд, приготовившись принять первую и последнюю в своей жизни исповедь. Вряд ли я в силах описать сейчас все, что мне довелось выслушать тогда. Но я дал себе обет запечатлевать все, что происходило в действительности, хотя то, что рассказал мне этот юноша, оказалось верхом бесстыдства и неприличия. О существовании подобного я и помыслить не мог. Он исповедался мне в ужасных проступках, рассказав, что, едва достигнув половой зрелости, научился совокупляться с течными козами и часто по ночам уединялся, чтобы прижиматься к их бедрам и получать желаемое. Во время рассказа я не желал выказывать перед ним свое раздражение, а потому оставался сдержанным и сидел, уставившись в землю. Когда он замолчал, я повел свою речь, тщательно подбирая слова и во множестве цитируя Евангелие. Но он не дал мне договорить и признался еще в том, что его мать — сорокалетняя вдова — однажды ночью застала его за этим непристойным занятием, и ее сердце преисполнилось скорби из-за него. Она нещадно отругала его, а потом омыла водой его пах. После чего села на землю и горько разрыдалась, оплакивая нужду, в которой они оказались и которая не позволяет ему привести в дом жену.

— Но, сын мой, все бедные так или иначе обзаводятся семьями.

— Они не бедны так, как мы, отец мой, — сказал он, и из глаз его потекли слезы.

Глубокая печаль стиснула мое сердце, но я больше не хотел слушать историю этого юноши, а тот все не унимался… Он рассказал, что мать совершила вместе с ним самый страшный из грехов! Однажды в лунную летнюю ночь они спали рядом в их хижине с обвалившейся крышей… Лежали, тесно прижавшись друг к другу, и между ними случилось то, что случилось…

Меня взяла оторопь, я больше не в силах был выслушивать его признания… А отрок все говорил и говорил о том, что происходило между ним и его матерью, усиливая мои муки. Он поведал мне, что в первую ночь они занимались этим два или три раза и потом еще частенько проделывали это по ночам. Обратив внимание, что мальчишка увлекся и, утратив всякий стыд, начал смаковать подробности, я решительно прервал его:

— Достаточно, сын мой, хватит. Тебе нужно немедленно бежать от нее и найти себе достойную жену. Помни о своих прегрешениях, творя молитву, и посещай службы.

— Но ей не обойтись без меня, отец мой!

Меня поразили хвастливые нотки, проскользнувшие в словах юноши, а самодовольная гримаса странным образом до неузнаваемости исказила его черты. Глаза вдруг сделались на удивление холодными. Куда девались боль и тревога, совсем недавно снедавшие его? Может, ему стало легче после исповеди и он перестал терзаться своими мерзкими проступками? Я взглянул вверх, на высокое небо: над нашими головами проплывали тяжелые облака. Дорога в монастырь показалась мне такой долгой. Тень уже вытянулась далеко на восток, и было похоже, что собирается дождь. Я решил, что пора отправляться в путь, и хотел было встать, но юноша остановил меня вопросом:

— А ты не хочешь дальше выслушать исповедь, отец мой?

Как странно в его устах прозвучало это обращение — «отец мой»! В голосе не слышалось и намека на раскаяние, столь явное до того, как он начал исповедоваться. Я не мог оставаться рядом с ним ни минуты и горько жалел, что вообще согласился выслушать его.

Я сказал, что время уже позднее, а путь мне предстоит не близкий, на что он возразил, что еще не во всем признался мне и у него имеется еще один ужасный грех, в котором он бы хотел исповедаться.

— Нет, сын мой, после того, что я услышал, нет большего греха!

— Есть, добрый монах.

— Я больше не могу все это выслушивать.

Быстро поднявшись, я перебросил переметные сумки через спину осла и стал снимать веревку, спутывающую его ноги. Юноша оставался недвижим и даже не предложил помощь, хотя еще недавно лип ко мне как тень. Внезапно он подошел ко мне почти вплотную и с бесстыдным бахвальством заявил, что получал удовольствие от того, что делал. Я притворился, что не слушаю, но его это не остановило. Он добавил, что делает это еще и со своей сестрой, когда они ночуют вместе во время отлучек ее мужа, и что она уже беременна от него… Не оборачиваясь, я пришпорил осла и направил его на дорогу. Со злобой и затаенной ненавистью юноша выкрикнул мне в спину:

— Ты почему убежал от меня, монах?! Постой, послушай о недоступных тебе удовольствиях и наслаждении… Я могу еще много чего тебе рассказать.

Я колотил пятками по ослиному брюху, решительно продвигаясь на восток. Осел резво, как только мог, побежал вперед, верно догадавшись, как и я, что этот юноша — вовсе не юноша, а дьявол в людском обличье, явившийся совратить меня.

Я добрался до монастыря перед закатом. Несмотря на прохладную погоду, одежда моя была мокрой от пота и липла к телу. Голова гудела, мысли путались. Поднимаясь к монастырю, я заметил настоятеля, сидящего на большом прямоугольном камне. Он был погружен в чтение Евангелия, что казалось невероятным, ведь все четыре Евангелия и Ветхий Завет он знал наизусть! Увидев меня, настоятель отложил Евангелие в сторону и поднялся. В его взгляде читалось скрытое волнение… Поравнявшись с ним, я слез с осла и по обычаю поцеловал настоятелю руку. По дрожанию его пальцев я догадался, что и разумом, и сердцем он был неспокоен.

Мы пришли в его келью, и он стал расспрашивать меня о путешествии, о том, как прошла встреча с епископом Несторием, что мне довелось увидеть в Антиохии.

Я рассказал настоятелю, что передал его послание епископу Несторию, и тот обещал выполнить заключавшуюся в нем просьбу. А затем вручил письмо Нестория, которое настоятель немедленно вскрыл и быстро прочел, после чего так же быстро свернул и сунул под подушку, как будто не особенно заинтересовавшись его содержанием. Это меня несколько озадачило, но я промолчал и продолжил рассказ. Я поведал, что в Антиохии встретился с тремя епископами и священником столичной церкви, причем со всеми одновременно! Но настоятель не удивился, словно уже обо всем знал. Также я счел необходимым рассказать о поручении, с которым Несторий вознамерился послать меня в Александрию, о том, как он первоначально представлял его себе и как впоследствии отказался от своего намерения. Настоятель немного помолчал, а затем выдавил из себя:

— Сын мой, тебе нет нужды ездить в Александрию.

Его слова утешили меня и будто сняли камень с души — щемящее чувство вины за то, что я бросил Нестория в беде.

Так и не придя в себя оттого, что произошло со мной на обратном пути, я рассказал настоятелю о своей встрече на окраине Сармады с дьяволом, принявшим облик юноши. На это он лишь слабо улыбнулся и, покачав головой, сказал:

— Забудь, Гипа, этот юноша — просто бездельник, из тех, кто любит насмехаться над монахами.

Я уже собирался оставить настоятеля, так и не решившись расспросить, что же так сильно взволновало его… Но прежде чем вышел из кельи, он, как будто беседуя сам с собой, произнес:

— Азазель силен, и уловки его более тонкие, чем эти, и намного изощреннее… Да охранит нас Господь своей необъятной милостью.

И потянулись обычные серые дни и месяцы. Настало лето с его невыносимым полуденным зноем и короткими ночами, скрадывавшими нашу жизнь, которая проносится так же стремительно, как бегущие по небу быстрые облака. Облака… Как часто в прошлом, да и сейчас, я всматриваюсь в горизонт в часы восхода и заката. Мне кажется, что облака — это небесные послания Господа, написанные иным, безмолвным языком — языком образов! И прочесть эти Божественные письмена дано не каждому. Постижение этой истины — одна из моих тайн, о которой однажды я рассказал настоятелю. После долгого молчания он произнес: «Быть может, это проявление хранимых где-то глубоко в наших душах Божественных речений».