Чтение онлайн

Штирлиц со стоном пришел в себя. В голове у него шумело, как с перепоя, в глазах все плыло и качалось, дышать было тяжело: рот был заткнут его же собственной фуражкой. Штирлиц хотел ее вынуть и только тут почувствовал, что руки его были крепко скручены за спиной. Перед лежащим на полу Штирлицом стоял здоровенный громила и поигрывал пистолетом. От одного вида его кулаков у Штирлица так отвисла челюсть, что фуражка сама выпала у него изо рта, и он смог сказать:

— Извините, я, кажется, ошибся дверью: мне нужен профессор Плейшнер.

— Нет, фашистская морда, ты не ошибся, — ответил ему громила, доставая из портсигара Штирлица сигарету. — Твою смерть зовут профессором Плейшнером. Так что можешь помолиться своему фюреру, а я пока выкурю сигарету, последнюю в твоей поганой жизни.

— Нет, это какое-то недоразумение! — заволновался Штирлиц. Я — советский разведчик Исаев.

Плейшнер недоверчиво на него посмотрел.

— Этак всякая фашистская морда явится ко мне и скажет, что он — советский разведчик Исаев. Меня так легко не обманешь.

«А Шлаг был прав: этот кого хочешь свяжет», — думал Штирлиц, глядя, как в руке у Плейшнера догорает его последняя сигарета.

— Отпустите меня, дяденька: я действительно советский разведчик, — захныкал Штирлиц.

— Будь мужчиной, — Плейшнер отбросил окурок и взвел пистолет, — твоя песенка спета, я уже сказал, что меня так вокруг пальца не обведешь. Как звать-то тебя?

— Штирлиц.

— Что ж ты сразу-то не сказал?! — заулыбался Плейшнер, откладывая оружие. — Мне Шлаг все уши прожужжал, какой ты, дескать, герой, а ты какой-то плюгавый, оказывается: соплей зашибить можно. Что за дрянь ты на себя напялил, ей богу, убить хочется!

Через некоторое время освобожденный Штирлиц сидел в кресле и, все еще слегка заикаясь, рассказывал профессору Плейшнеру, в чем заключается его задание. А заключалось оно в следующем: Плейшнер должен был поехать в Берн, там прийти на конспиративную квартиру, если на окне не будет цветка, и передать записку от Штирлица. В этой записке говорилось и о переговорах, которые Гиммлер вел с американцами, и об аресте Кэт, и о слухах, которые распространял Шелленберг. Задание, как считал Штирлиц, было не очень трудным, особенно для такого, как Плейшнер.

— И все? — разочарованно спросил Плейшнер.

— Все.

— Ну ты даешь! Я-то думал: поезд под откос пустить или там РСХА подорвать.

— РСХА не надо подрывать, — поспешно возразил Штирлиц. — Передайте записку и все.

Плейшнер недовольно поковырял в носу.

— И еще, — добавил Штирлиц, осмелев, — если вы встретите какого-нибудь фашиста…

— Ну, это не учите, — перебил его Плейшнер, — я уж знаю, как в таких случаях поступать.

— Ни в коем случае! Вы сорвете этим всю операцию.

— А! Понимаю: скрутить и доставить к вам — это у вас, кажется, называется языком.

— Нет, не то: не трогайте вы его совсем, пусть живет.

— Как это пусть живет? Этак они все жить станут.

— Так надо, — сказал Штирлиц, умоляюще глядя на своего не в меру горячего собеседника. — Конспирация, понимаете?

— Дерьмо — эта ваша конспирация, вот что. Может мне с ними еще и здороваться надо? Ну да ладно уж, уговорили, но больше я никаких таких заданий выполнять не буду: это же просто унижает меня как мужчину: где цветы не ходить, фашистов не трогать, как в детском саду.

— И последнее, — сказал Штирлиц, доставая из кармана сигарету, — это на крайний случай. В фильтре находится ампула с ядом. Не вздумайте предлагать фашистам: это для вас.

Выйдя на улицу, Штирлиц вдохнул полную грудь весеннего воздуха и почувствовал себя счастливым. Он был рад тому, что профессор Плейшнер оказался совсем не таким, каким он его себе представлял, тому, что остались еще в Германии такие замечательные люди, а еще Штирлиц радовался просто тому, что он жив и на улице весна. Как редко ему приходилось это замечать!

Мюллер несколько раз перечитал письмо Клауса. Оно было на редкость лаконичным: всего четыре слова: «Отпустите меня в отпуск». «Ай да Штирлиц!» — почему-то подумал Мюллер. Еще не было случая, чтобы смертному удавалось так долго ускользать из его цепких лап. На Рольфа надежда была невелика. Подослать к Шлагу нового провокатора не представлялось возможным, так как пастор внезапно уехал в Швейцарию. Странно вел себя пастор, странно вел себя Клаус, а страннее всех вел себя Штирлиц: другой бы на его месте давно бы уже сбежал за границу, а этот не только не бежит, а еще и отбивает у гестапо русских радисток, будто издевается.

«А было бы неплохо, если бы Штирлиц и впрямь попытался сбежать за границу, — подумал Мюллер, — да вот как этого добиться?»

— А может поручить это дело Холтоффу? — вдруг сказал Шольц.

Мюллер недовольно на него посмотрел: он не любил, когда подчиненные читали его мысли.

— Ну, давайте поручим. Вызывайте Холтоффа.

Сказав это, Мюллер убрал со стола все карандаши, а Шольц, прежде чем выполнить приказ, спрятал свои наушники и будильник. Дело в том, что оберштурмбанфюрер СС Холтофф (Истинный ариец. Характер — нордический, наглый) с детства страдал клептоманией.

Холтофф возник как из-под земли.

— Хайль Гитлер! — взвизгнул он, щелкая каблуками.

«Этот справится,» — подумал Мюллер.

— А что, Холтофф, — спросил он, — хочешь навредить Штирлицу?

— Яволь! — взвизгнул Холтофф, щелкая каблуками.

«Точно — справится», — подумал Мюллер.

— Предложи ему сбежать за границу. А если он откажется…

— Не откажется, господин обергруппенфюрер! Какой же дурак от этого откажется? А я тоже с ним побегу?

— Только попробуй! И он никуда не побежит. Мне нужно только его согласие. Так вот: если он не согласится, скажи, что он у меня под колпаком, а если он спросит, почему, то скажи, что я все знаю о том, как он избавился от физика Рунге, который делал для нас атомную бомбу.