Автомобиль
Шрифт:
– Не знаю, – тронутый ее тоном, искренно ответил он. – Но как скучно было бы наперед знать будущее. Вся таинственность, вся поэзия и значительность нашей жизни исчезла бы, мы стали бы ниже животных…
– Да, да, это верно, – согласилась она. – А я очень жалею, что не знаю ваших картин, – опять вдруг, то есть неожиданно для себя произнесла она.
– Я был бы счастлив, если бы вы пришли ко мне в мастерскую, – обрадовался Малинин, – но я боюсь, что мои картины не понравятся вам. У меня вы не найдете пейзажа, портрета, композиции. Художники отрицают мои работы. Я не интересуюсь ни формой, ни сюжетом, ни линией. Представьте себе, – с большим оживлением заговорил он, – что вы захотели бы написать красками симфонию, сонату Скрябина. Конечно, о форме тут не может быть речи. Сама мысль о форме уже является помехой. Вы согласны? Да, это требует необычайного напряжения духа, воли, потому что, видите ли, чрезвычайно трудно победить собственную косность, школьную выучку. Я написал картину «Мистическое». Красное пятно в центре, очень яркое, теплое, пронзительно теплое – ах, как художники потешались над ней, – вспомнил он, – и во все стороны от него, но не больше крыла бабочки, новые, однако менее теплые карминные тона, перерезаемые темно, темно-синими спиралями-ограничениями… впрочем, – вдруг оборвал он, – что это я делаю, чем занимаю ваше внимание?
– Нет, говорите, говорите, я все, все понимаю, – почти умоляюще сказала Марья Павловна, – мне очень интересно слушать. И кажется, мы будем друзьями. Это мне будет наказанием за то, что я, не зная, плохо судила о вас, – опустив глаза, повинилась она. – Вы так не похожи на других… Чего бы мужчина не наговорил женщине на вашем месте, вы видите, как я откровенна с вами…
«О, как хорошо, что я промолчал о своей любви, – думал Малинин, слушая ее, – о, как хорошо. Ведь я с ней! Смел ли я мечтать о большем? Я доволен, я благодарен. О, как хорошо».
– Ни с кем я до сих пор не вела таких разговоров, – все признавалась она, – это глубже интимного. Даже с мужем мы не говорили об этом. Я сама все, сказанное вами, подозревала, но вы очень удачно назвали те слова, которых у меня не было. А вы бы могли снова стрелять в себя? – вдруг спросила она.
Малинин от ее вопроса, от восторга потерял голову.
– Да, да, – с жаром сказал он, боясь взглянуть на нее, как боятся взглянуть на солнце. – Я не представляю себе высшего счастья, как при вас выстрелить в себя. Хотите, пойдем ко мне, и я повторю опыт. Я знаю, я чувствую, я верю, что выстрела не будет, потому что сейчас, меньше чем когда-либо я должен умереть. Меня не посмеют убить. То есть, – поправился он, – в одном случае будет смерть, в другом победа над смертью. Решение уже имеется, и хотя я не знаю его, но почти осязаю линию грядущего! Как жаль, что не решаетесь…
Она посмотрела на него, и, словно кто-то сказал ей, поняла. И не испугалась. И промолчала. Как все ошеломляюще быстро произошло! Двадцать минут тому назад он был ей совершенно чужой, теперь она, как свою, знала его душу. Она прониклась ей, смешалась с ней, повелевала ей. «Я чувствую не то, что должна чувствовать, – думала она, – и не могу побороть себя. Мне приятно с ним. Мне нравится его голос. Мне нравится, что он шляпу носит набок. Каким он мне раньше казался? Как странно, что я не могу этого вспомнить. Но я ему и вида не подам, что догадалась, что поняла… Так будет лучше».
– Нет, – сказала она, – не нужно опытов. И это тоже предопределено, – улыбнулась она…
И он улыбнулся. А ей так странно было думать, что нужно сейчас идти домой, что у них нынче обедают гости. Она вспомнила Петра Федоровича и захотела почувствовать к нему нежность, но душа ей не подчинилась. «Петр Федорович! Кто это? Ах, да, муж».
«Я, когда вышла из дома, – сказала она себе, – то колебалась, не знала куда пойти, но, вероятно, искала этого, и нашла. Но что же я нашла? И к чему оно? Или это еще не кончилось, и смысл раскроется впоследствии? А собаки? А „теперь ломайте“? Как все это связать? Я ничего не понимаю, и все-таки мне хорошо…»
– Однако, мне надо идти, – сказала она, посмотрев на часики, – уже двадцать пять минут шестого. Мы обедаем в шесть, а у нас сегодня к обеду гости. Я возьму извозчика. Вы повернитесь и уходите, не оглядываясь.
Он рассмеялся и приподнял шляпу. Пальца она уже не заметила. Она сошла с тротуара на мостовую и, идя к извозчику, обернулась к Малинину лицом. И он, и Марья Павловна подумали одновременно, что что-то новое начинается в их жизни. Она улыбалась. Она казалась ему улыбающимся ангелом и он, точно от благодарности, снова снял шляпу… И вдруг, словно мир провалился на глазах Малинина. Он дико закричал. Из-за угла стремительно вылетел грузовик-автомобиль и, как косой, срезал Марью Павловну. В колесе мелькнул зонтик.
Показались оголенные ноги. Они быстро и некрасиво задергались и легли в строгой неподвижности. Камни окрасились кровью…
Лица Марьи Павловны Малинин уже не узнал…
Рогожский со стуком закрыл книгу – он читал Карлейля – выдохнул презрительное «э», мол, ерунда ваш Карлейль, сладко потянулся и посмотрел на часы. Было двадцать восемь минут шестого. Он равнодушно удивился и подумал: «А Маши еще нет! Где это она задержалась? Сейчас гости начнут собираться. А впрочем, успеет, до обеда осталось полчаса».
И он на самую маленькую минуту пожалел, что не остановил извозчика и опять вернулся к тем мыслям о Карлейле, которые явились после чтения.
«Да, герои», – начал он думать…
В ту же минуту раздался звонок на парадной. Ухо Петра Федоровича обрадовалось, из сознания исчез Карлейль.
«Ну, вот и Маша», – облегченно подумал он, представляя себе, как она стоит нетерпеливо у дверей с мыслями, что опоздала, что надо успеть быстро переодеться.
Он с улыбкой пошел встретить ее, но неприятно разочаровался, когда вместо нее увидел своего товарища, присяжного поверенного Заболоцкого с женой, – он был женат вторым браком, и всюду водил с собой молоденькую Надежду Петровну, к которой его приятели относились довольно холодно.
«Вот и принимай их один, особенно ее», – с досадой подумал Петр Федорович и, состроив приветливое лицо, главным образом для Надежды Петровны, провел обоих в гостиную.
– А где же Марья Павловна? – спросила Надежда Петровна и, уютно усевшись в кресло, спрятала руки в громадную муфту.
Петр Федорович стал объяснять: представьте, ее нет дома, не могу понять, где она задержалась. Я, возвращаясь из суда, встретил ее…
И тут, Петр Федорович, чтобы протянуть время, и отчасти для того, чтобы вызвать сочувствие, рассказал все, как было, что хотел остановить извозчика, но не остановил, – будто кто-то его руку взял и не дал, – и как позже жалел, что не послушал себя. Заболоцкий, притворившись заинтересованным этой историей, не сводил глаз с Петра Федоровича. Надежда Петровна, обрадованная, что ее постоянно холодные руки немного согрелись в муфте, думала: «Хороша хозяйка, позвала гостей, а сама ушла!»
– Это, должно быть, она, – сказал Заболоцкий, услышав звонок.
– Ну, конечно, – уверенно ответил Рогожский и поднялся. – Я на минутку оставлю вас, – произнес он.
Заболоцкие переглянулись, когда он пошел к двери. Навстречу Рогожскому шел старый генерал, приятель его покойного отца.
«Ну, это уже в самом деле Бог знает что, – начал сердиться Петр Федорович, – в какое же положение она меня ставит. Ведь она знает, что у нас гости. Нет, не прощу ей».
И он с улыбкой принял старого, беззубого с крошечным личиком, генерала, сказавшего «здравствуйте» так, что послышалось «васти», и радушно и почтительно усадил его подле Надежды Петровны. Завязался общий разговор о войне. О Марье Павловне на время забыли.