Чтение онлайн

Ныне Авроры рядом нет — словно крылья ему обрубили, пал он наземь. Еще не ползает, но уже еле ходит. А как иначе, уже седьмой десяток разменял, пенсионер, инвалид, операцию на сердце перенес и после этого серьезный жизненный удар, да не один. В общем, как-то сразу сдал, сник, погас. И вновь, и вновь он сам себе задает один и тот же вопрос: неужели все это было с ним всего несколько месяцев назад? Неужели это он был таким рьяным мужчиной? А теперь? Какой он мужчина? Даже мысли такой нет: он иссяк, выдал, истребил весь оставшийся потенциал и осталась лишь плоть, старое мясо — больное, дряблое тело, которое к вечеру так устает, все болит, сил нет, еле до кровати доползает, валится и даже мыслить, вспомнить ее не может, до того он слаб и все ноет и болит, — жить не хочется и не можется. Да порою, когда становится совсем невмоготу и тоска на душе, как говорят, предвестник старческого одиночества, вдруг, посреди ночи, он видит ее во сне, начинает ощущать ее дух, осязать ее запах, неповторимый аромат ее тела, ее волос, ее плоти, и в нем вдруг закипает вулкан чувств, страсть жизни и твердости… И он просыпается, вскакивает — тишина, темно, ее нет, но ведь Аврора была, была только что здесь. Даже запах остался… Он идет в туалет, звук канализации всю эту блажь, как и мочу, уносит. Он идет на кухню, хочет курить, сигарет нет. Может, пойти купить? К счастью, приходит жена, успокаивает. Вместе пьют среди ночи чай, она дает ему нужные лекарства, после уложит, укроет, доброе слово скажет. А как же иначе, ведь он муж, отец, кормилец. Впрочем, какой он кормилец? Его пенсия — шесть тысяч; на полставки, как и прежде, взяли в НИИ — физиков почти нет, по крайней мере, среди молодежи. Еще по четверть ставки, как научный авторитет, как член диссертационного совета, он работает, точнее, числится в двух местах. Итого где-то под двадцать пять тысяч — семьсот-восемьсот долларов. Не густо, а для Москвы вообще мало, тем более, что младшие дети подросли. В общем, нелегко, очень непросто при таком доходе жить, выживать. Но они живут, и многие так живут, даже еще скуднее. Ну, как говорится, благо — это как Бог пошлет, главное, в семье мир, да покой в душе, вроде что-то умиротворяется и вокруг никаких потрясений… Да в жизни так не бывает, где-то, когда-то рванет. А иначе развития не бывает, и Цанаев сам это, как ученый, понимает.

…Предстояли две защиты на диссертационном совете. Наверное, все знали, по крайней мере, представляли, что такие эксперименты здесь в последние годы не велись. Тем не менее, все довольны: как-никак, а наука есть. И Цанаева попросили, может быть, не просто так, стать на обоих защитах первым официальным оппонентом. От этого предложения Цанаев категорически отказался. Он не хочет прилюдно врать, официально присваивая труд Авроры другим, даже своему другу Ломаеву.

Тем не менее, первая защита назначена, и это при том, что не было, как он знает, никакой предварительной экспертизы, так сказать, предзащиты, хотя протокол заседания кафедры представлен. А предсе-датель совета вызвал Цанаева в свой кабинет и, дружески улыбаясь, сунул в руки конверт:

— Что это такое? — Цанаев заглянул — несколько знакомых купюр — евро. — За что?

— Твоя доля, за защиту.

Цанаев вспомнил Аврору, что-то сжалось в груди.

— А вы знаете, чей это в действительности труд, чей эксперимент?

— Гал Аладович, при чем тут это? Нынче все продается и покупается — рынок, дикий рынок.

— Знаете, что? — Цанаев положил конверт на стол. — Я был студентом, аспирантом, докторантом, профессором стал, и никто с меня копейки не попросил, и я не предлагал, и не было.

— Ну-у, конечно, — согласился председатель. — Тогда время было другое, а сейчас — деньги, деньги, деньги! Всюду деньги.

— А науки нет, — перебил Цанаев.

— Гал, время иное, а ты весь в долгах. Бери.

— До свидания, — ему деньги нужны, ой, как нужны. И Авроре нужны, раз все продает. Однако, есть принципы, которые он не преступит — в науке взятки невозможны, а иначе — это лженаука! А дилетанты за деньги остепеняются и такое творят: даже природа такого невежества не выносит… Да это лирика. А жизнь прозаична, и Цанаеву намекнули, раз он не вписывается в реформируемую научную стезю — время такое, то, может, и на защиту не придет, мол, приболел. А кворум есть — остальные взяли.

— Я буду на защите, — уперся Цанаев, он хочет, хотя бы так соприкоснуться с Авророй, ее трудами.

— Но ты ведь не будешь валить? Проголосуешь «за»? — спрашивает взволнованный председатель.

— Я всегда голосую «за», — отвечает Цанаев. — Слово не скажу.

Всю защиту он молчал. Зато его коллеги работу восхваляли. И было за что — какая мелодия формул и цифр! Какой у Авроры талант! А сколько труда?! А пожинает иной — молодой, холеный, импозантный и, видно, богатый.

И весь зал думал об одном: «Не дай, Бог, кто-нибудь элементарное спросит, хотя бы закон Ома или Ньютона, — хана». Но никто не спросил, наоборот, все наперебой твердили, что эта работа уровня докторской, гениальна, новизна!

А Цанаев сидит и думает: «Ну, понятно, что эти современные нувориши-дельцы-топменеджеры и политики валом «остепеняются», так сказать, хотят доказать всем, что и ум, и знания есть. Так это в политологии, экономике, юриспруденции, в крайнем случае — истории. Но зачем в физику лезть? Оказывается, очень актуально — на науку, в том числе и фундаментальную, государство стало выделять бешеные деньги — гранты, распределяющий чиновник специалистом должен быть, корочку иметь и не какого-то там экономиста-юриста, а физика-естественника — звучит всегда весомо!

Так почему же на такую работу не взять настоящего специалиста? Ну, может быть, он уже стар, пенсионер, на гослужбу не возьмут. Но ведь есть Аврора или другие ученые. Нет, это не государственный подход, не по-реформаторски, не современные реалии страны, где во главе уже какие-то новые экономические категории — «откат», «распил», «кидняк», которые так и ведут Россию к откату, распилу, в пропасть кинуть хотят.

Что за глупости? Зачем Цанаеву-физику об этой политике думать? Ведь он в этом не специалист и должен заниматься своим делом, тем более, что работа Авроры под фамилией Ломаева к предзащите подошла.

Казалось бы, никаких проблем нет, да за день до этого к Цанаеву явился встревоженный Ломаев:

— Гал, ты знаешь, с меня за защиту попросили денег. Мол, общеизвестно, что работа не моя, а деньги решают все.

— Сколько, кто? — изумился Цанаев.

— Ученый секретарь. Говорят, требуется тридцать, но, как своему, — скидка. Двадцать… Евро… Иначе ВАК [17] не пропустит.

— Что? — взбесился Цанаев.

Тут же направился не к ученому секретарю, а прямо к председателю.

— Вы что здесь творите?! Вы наше НИИ превратили в коммерческий киоск. Вы еще ценники повесьте… Как вам не стыдно! Вы ведь ученый!

— Время такое. Не заплатишь — не поедешь. И все знают, что Ломаев эти опыты не проводил.

— Ломаев не проводил, — согласился Цанаев, — но самое активное участие принимал, можно честно заявить, что он соавтор. И, в конце концов, он настоящий физик, ученый, наш сотрудник, в конце концов. И как можно о чем-то говорить, на фоне предыдущей защиты.

— Работа была прекрасной.

— Работа Таусовой прекрасна, — усмехнулся Цанаев. — А вот соискатель — ноль!

— Но вы проголосовали «за».

— И вы проголосуете за Ломаева, — безаппеляци-онно заявил Цанаев.

Однако, Цанаев — не авторитет. Ломаева не допустили к защите. А Цанаев устроил в совете скандал. Этим он только усугубил свое положение и лишь одно успокоение — сообщение от Авроры: «Вы нажили недоброжелателей. Берегите себя».

То, что врагов он нажил, было понятно. Но он даже не представлял, что с ним обойдутся так грубо и очень уж скоро.