Шрифт:
Августин сидел за барной стойкой, наблюдая как бармен готовит американо. Взгляд приковывали выставленные в ряд подсвеченные красным бутылки с крепким алкоголем, в груди больно зудело. Ароматный горячий пар отвлек внимание от выпивки. Он сделал первый обжигающий глоток, на фоне играло что-то очень знакомое, блюзовое, сильно вторящее его состоянию. Это был первый день его трезвости, но ноги всё равно привели его в бар.
– Ты в порядке? Выглядишь неважно.
– Да, я… Я в порядке, пойдет. Слушай, я плохо помню, вчера ты рассказывал мне о какой-то конторе, где помогут разобраться с моей проблемой… В моем вопросе. Ну, в общем, ты понял. У тебя есть их контакты? – запинаясь пробормотал Августин.
Бармен нырнул под стойку и вылез с помятой визиткой, со следами подтеков. Августин, не читая, сунул её в карман, встал, поправляя полы пальто. Коснувшись ручки двери, он обернулся.
– Спасибо! И, слушай, налей мне немного виски.
– Без проблем, уверен?
– Нет.
Спасительная горючая порция затянула тонкой пленкой зияющую бездну внутри, даруя возможность хоть на какое-то время поверить, что этой бездны больше нет. Это было так же наивно, как думать, что невозможно провалиться в колодец, накрытый простыней. Но он знал, что провалится в него снова. Еще он знал, что протрезвеет быстрее, чем дойдет до дома и поэтому отправил вдогонку ещё стакан и, может, ещё один. Утром он снова подумает, что дальше так продолжаться не может, увидев то, что многие люди привыкли называть светом в конце тоннеля. Но какой может быть свет, когда ты лежишь на дне холодного сырого колодца и захлебываешься в горе и бессилии.
Электронные часы на кухне показали полночь, 25 ноября. Наступил день, который поднимает в нем невыносимую бурю страха и отчаяния. Ровно четыре года, как он потерял самого близкого и парадоксально незнакомого человека. Его малышка Анна. Если бы у него остались слезы, он бы заплакал. Сидя в исступлении, он услышал её заливистый детский хохот, который мутировал в уродливый звон упавших грязных тарелок в раковине, хаотично наставленных одна на другую. Размытое детское личико сменилось застывшей посмертной маской, снятой с лица взрослой девушки, в котором с трудом теперь узнавались пухлые когда-то щечки и вздернутый носик. Ей было 23, как и ему, когда он узнал о том, что станет отцом. Он болтается здесь уже полвека, а ей всегда будет 23.
Августин стоял на перекрестке, ожидая зеленого сигнала светофора, теребил в руке потертую визитку и пытался построить маршрут. Агентство путешествий во времени, чушь какая-то, но вдруг это и правда поможет мне. «Тебе уже ничего не поможет», – вторил ехидный голос внутри. Их контора находилась в подвале, который обозначался не особо приметным баннером. Странно, что он услышал о таком впервые от бармена. Всё это казалось фантастикой, сказочкой для пропащих душ, потерявших последнюю надежду. Хотя, наверное, это описание в точности ему подходило. Но все же было непонятно, почему эти услуги настолько непопулярны, что Августин никогда не слышал ни о чем подобном даже краем уха. Удивительно, как сложно было поверить в доступность возможности заглянуть в прошлое в мире, где количество космических запусков близится к сотне в год. Он спустился в подвал, на входе его встретил харизматичный косоглазый парень.
– Добрый день! Вы по какому вопросу?
Августин растерялся, казалось таким нелепым произнести вслух, что его интересует путешествие в прошлое.
– А вы, наверное, по поводу наблюдений за прошлым, да?
– Да, я… Наверное, да.
Поразительная сила точно сказанного слова была одной из тех немногих вещей, что могли привести Августина в изумление. Путешествие в прошлое и наблюдение за прошлым означали что-то в корне отличающееся друг от друга. И в слове наблюдение явно было больше здравого смысла.
– Хорошо, присаживайтесь. Заполните, пожалуйста, анкету. Я сейчас вернусь и всё вам расскажу.
Парень ушел, а Августин остался один на один с листом, на котором мелким шрифтом расплывался и плясал текст. Пребывая в состоянии непроходящего похмелья больше тысячи дней было практически невозможно.
Конец ознакомительного фрагмента.