Чтение онлайн

Вошёл Эдеварт, взял несколько листов бумаги и конверт.

— Будешь писать письмо? — спросил Август. — Дал бы лучше телеграмму.

На Кристофера никто не обращает внимания, он просто обернулся, чтобы поглядеть, кто это пришёл, после чего отвернулся снова. Он почти лежит на прилавке, курит самокрутку и разговаривает с парочкой женщин и парочкой мужчин, разговаривает и бранится. На великого путешественника Августа и вернувшегося из Америки Эдеварта он плевать хотел, для Кристофера, грузчика и забулдыги, они вроде пыли под ногами. Кристофер считает, что теперь ему сам чёрт не брат, раз за зимний грабёж со взломом в Новом Дворе и за быка, украденного из хлева у старосты, на него не заявили ленсману — ясное дело, они его боятся, с таким, как он, не больно-то пошутишь. Время от времени он мечет громы и молнии на общинный комитет призрения бедняков, на скудный весенний улов в Финмарке, на важных господ из Верхнего Поллена, и на бедного трудягу, на Господа Бога, который сидит у себя на небе и дёргает землю за кольцо в носу...

Поулине не любит, когда непочтительно говорят о Боге, который ниспослал такую благодать на её лавку, она гневно фыркает: «Трепло!»

Кристофер понял, что очень даже веселит присутствующих в лавке полленцев.

— Я трепло?! — переспрашивает он, восприняв это как поощрение к разговору. — Не пристало тебе, Поулине, так говорить, раз ты жируешь на бедняцких шиллингах, а деньги, которые ты высосала у нас и спрятала в своём шкафу...

Неожиданно его останавливает Эдеварт:

— А ну, заткнись!

После чего он снова обращается к Поулине и просит у неё ещё один конверт — на тот случай, если не сразу сумеет написать адрес.

Кристофер кривляется:

— Прошу прощенья, важный господин и президент Америки! А я и не знал, что мешаю тебе.

Полленцы злобно хихикают, их развлекает эта перепалка.

Но поднять голос против Эдеварта — это для Поулине всё равно что замахнуться на неё самое. Она рявкает:

— Убирайся к себе домой, Кристофер, мы за тобой не посылали!

— А вот домой я пойду, когда сам пожелаю, — отвечает Кристофер. Он увидел у Августа трость и покачал головой. — Август, ходок по земле и по морю, ты у нас и полиция и вообще начальство, смотри-ка, с тростью гуляешь.

Август не стал отвечать колкостью, он сказал:

— У меня нога болит.

— Всего одна нога? А у меня, бывает, везде болит, однако я не разгуливаю с тростью. А знаешь, что мы сделали с твоими ёлками? Мы их выбросили на помойку.

— И ты даже не посадил вместо них картошку?

— А чего мне сажать? Мы ведь съели всё, что оставили для посадки.

— Тогда зачем ты выдернул ёлки?

— Зачем я их выдернул? Могу сказать: я выдернул их просто потому, что разозлился на всю эту чепуху, которую ты устраиваешь! Вот зачем.

— Так-так, — сказал Август.

— Потому что все твои затеи в Поллене — это сплошная чепуха! Вот ты захотел повесить номера на наши дома. Предупреди только, когда надумаешь прийти ко мне, чтоб я смог как следует тебя встретить!

Несколько женщин и мужчин, собравшихся в лавке, теперь смеялись в открытую, хотя и прикрывали рот ладонью. Рабы веселились за спиной у господ.

Поулине, сердито:

— А между прочим, Август заплатил за быка, которого ты свёл у нас со двора.

— Не я один свёл, — отвечает Кристофер.

— Но ты был зачинщиком.

— Не думай, Поулине, что я тебя боюсь. Вы все так много о себе понимаете, так задрали нос, но меня вам не запугать. А ну, Август, покажи-ка мне свою трость!

Август чуть разворачивается и в то же мгновение выдёргивает стилет. Он бледен как смерть и вне себя, он словно потерял разум, он, который за всю свою жизнь не убил ни одного человека. Эдеварт перехватывает его руку.

В лавке никто больше не смеётся; Кристофер съёжился и побледнел, он хочет уйти отсюда! Подойдя к открытым дверям и увидев перед собой улицу, он кое-как собирается с духом и говорит, что здесь не место для приличных людей, что ноги его здесь больше не будет и что есть другие торговцы, у которых можно делать покупки, есть в Верхнем Поллене, есть и на пристани.

Остальные покупатели берут свои пакеты, свёртки и прощаются, смеяться больше не над чем, ждать развлечений тоже не приходится, но этот Кристофер хорошо им всыпал, он вообще никого не боится, хоть фогта, хоть кого другого.

Август стоит и помаленьку остывает после своего взрыва, он явно смущён, ему неловко, он обводит взглядом стены, разглядывает развешанные товары: железные ковши, галоши, колокольчики для скота, мотки ниток для сетей на треску. Снимает козий колокольчик, оглядывает его и вешает на прежнее место.

— Что это на тебя нашло? — спрашивает Поулине.

— Нашло? Да я просто хотел припугнуть его.

— Не похоже было, что ты шутишь.

Он надеялся, что Поулине не будет говорить об этом, ведь она встала на его сторону, напомнила, что он заплатил за быка, а теперь вот начала его допрашивать, и лицо её при этом было отнюдь не дружелюбным.

— Ты хотел его убить? — продолжает она.

— Да ты что, с ума сошла? За кого ты меня принимаешь?

— У тебя был такой вид, — стоит она на своём. — Ладно, Эдеварт, хорошо хоть, что мы теперь знаем, чего от него можно ждать.

— Он просто вышел из себя, — отвечает Эдеварт.

Август:

— Этого я и не отрицаю. А случись такое на другом краю земли!.. И что за чушь ты несёшь, Поулине? Я на такое не способен.

Поулине, передернувшись:

— У тебя были такие глаза...

— Просто бред какой-то, — перебил её Август, — и это обо мне, безгрешном человеке! — Он повернулся к Эдеварту: — Если хочешь знать моё мнение, Эдеварт, не надо тебе писать письмо, а всего лучше отправить телеграмму, тогда тут же получишь ответ, что она вот-вот приедет. А то будешь ходить и ждать дурак дураком.

— Зато он никого не пытается убить, — упорствует Поулине. Судя по всему, она хочет, чтобы он убрался как можно дальше и никогда не возвращался, до конца своих дней она вполне может обойтись без него. Какой бы жестокой Поулине ни была, но обуздать его и сделать добропорядочным полленцем ей так и не удалось. И голос её отнюдь не звучал как арфа; даже козий колокольчик, хоть и дребезжащий, был слаще для его ушей, и не нуждается он в благосклонности Поулине. Вот она стоит, принаряженная, с белым воротничком, с жемчужным кольцом — словно он не видал этих жемчужин тысячами. Она не выглядела ни полной, ни красивой, скорее казалась ожесточённой, хоть и была какая-то милота у неё в лице, цветок — но из железа...