Аванпост
Шрифт:
Что за глупости настрочил этот Малец? Но если Лапорте действительно в легионе, он ему покажет, что такое настоящий бокс.
– Извините…
Выходя из повозки, Голубь налетел на графа. Ага! Никак он подслушивал? Может, он и есть тот самый Лапорте?
– Признайтесь, – с ходу накинулся он на него, – вы случайно не носите псевдонима?! А?!
– Но позвольте…
– Никаких позвольте! Советую вам впредь быть поосторожнее! И нечего вертеться вокруг повозки! Если вы еще раз обидите этого парня, вам несдобровать… Как вас зовут? Не Лапорте?! Отвечайте!…
– Об этом не может быть и речи…
– Ваше счастье. – С этими словами Голубь оставил его.
Граф мрачно посмотрел ему вслед. Подошел санитар.
– Грубый тип… – сказал он.
– Значит, говорите, нет надежды? – спросил санитара граф.
– Доктор сказал, что если телегу еще хоть раз тряхнет, то ему конец… кровоизлияния не избежать…
– И никаких шансов, что он выздоровеет?
– Абсолютно никаких, – помотал головой санитар и вынул из кармана кусок хлеба. Смачно откусил. – Вена открыта, и рана не зарубцовывается. Надо бы сделать операцию, но в таких условиях невозможно.
– Спасибо… – Граф сунул санитару монету и в задумчивости удалился.
Голубь как раз ставил палатку, когда к ним во взвод пришел унтер-офицер.
– У туземцев два случая тифа, – громогласно оповестил он солдат. – Тщательно вычистите форму, чтобы на ней по возможности не осталось ни личинок, ни вшей, потому что они главные разносчики заразы. Белье надо выстирать. Санитар даст вам карболки.
Тьфу, пропасть, подумал Голубь. Даже переодеться не во что. Украли рубашку, негодяи. Ну ничего. Выстирает ту, что на нем, пока они отдыхают. Где там мыло? Он развязал вещмешок.
И от изумления выронил его на землю, так что все вещи рассыпались. Рубашка была на месте.
Его красивая яркая рубашка, немного мятая, но тут как тут.
Ха! Вот радость… Какие, однако, порядочные убийцы. Гадюке она больше не нужна, и они вернули его замечательную рубашку!
С нежностью Голубь развернул ее. И тут – о чудо! – из рубашки на землю вывалились часы! Часы с крокодилом, которые так просило привидение и которые тоже украли, нашлись! Они были завернуты в рубашку…
Только в полночь они тронулись дальше в путь. Судя по всему, до Ат-Тарира было уже совсем близко.
Строй развалился. Ни о какой дисциплине после стольких километров пути не могло быть и речи. Капитан Гардон сидел на лошади, словно оплывшая восковая кукла, только водка еще как-то поддерживала его. Он был не в состоянии исполнять свои обязанности. Вместо него распоряжался лейтенант Финли.
Уже которую неделю тащились они по жаре и песку, задача, непосильная для человека, и каждый солдат чувствовал: еще шаг – и он упадет.
Ночью легионеры заснули вповалку, кто где, не соорудив вокруг лагеря никакого ограждения. У кого было желание, разбили палатки, другие же рухнули на землю и мгновенно заснули, как в бездну провалились.
Тем временем фельдфебель Латуре расстелил под ацетиленовой горелкой карту, его окружили офицеры. Финли смотрел на красную линию, которой был обозначен пройденный путь.
– Наверное, здесь, после Агадира, когда обходили ту хамаду, мы на несколько градусов отклонились от нужного направления.
– Вряд ли, mon adjutant, – сказал Латуре, – тогда бы мы попали в Бильмао.
Недалеко от них рыжий санитар держал еще одну горелку, и врач пытался с помощью инъекции кофеина привести, в чувство капитана Гардона.
– Будем и дальше держаться юго-восточного направления, – подытожил обмен мнениями Финли. – Каждые полчаса подавайте сигнал ракетой, может, нас откуда-нибудь увидят.
Где– то на этих бескрайних пустынных просторах затерялся, ровно иголка в стогу сена, малюсенький пост, если они в ближайшее время не найдут его -им конец.
Светало. В стелющихся лучах солнца они видели вокруг лишь уходящие в бесконечность одуряюще однообразные желтые пески.
– Да что же это… Сколько можно идти? – задыхаясь, проговорил Гардон, с трудом удерживаясь в седле.
Финли стиснул зубы.
– Не исключено, что мы заблудились…
Это капитан смог уразуметь. От ужаса он чуть не свалился с лошади. Заблудились в Сахаре?
– Eh bien!… Sergent!… [ Ладно!… Сержант!… (фр.)] – заорал он хриплым голосом на Латуре. – Какого дьявола мы идем, прикажите гоmpеz… Rompez! Все к чертовой матери! Дайте по крайней мере умереть спокойно, пусть люди лягут или сядут…
– Вот я вам насыплю соли на хвост! Чушь собачья! К вечеру будем на месте…
– Вы же знаете, что мы заблудились! Не обманывайте меня! Вы сами не верите в свои слова.
Фельдфебель с ругательствами покинул его. Днем, в самую жару, устроили большой привал. Вечером солдаты отказались идти дальше. Финли и лейтенант Брюс с унтер-офицерами и остатками послушной команды встали полукругом, направили на роту дула орудий. Финли загнал в самую гущу легионеров броневик и сам с пистолетом в руке метался среди них, криками заставляя вернуться в строй.
Настоящий ад. Офицеры понимали, что это не бунт, просто у солдат отказали нервы.
Наконец обессиленный и упавший духом караван тронулся. В последний раз. На этот счет ни у кого сомнений не было. Больше эту команду не поднимешь ни пулеметом, ни пушкой.
Волны отчаяния накатывали все сильнее: едва забрезжил рассвет, а до самого края неба перед ними расстилались сплошные пески.
И тут в строю что-то тихо запиликало…
Губная гармошка!
Звуки становились все громче, все веселее, и слабоумный Карандаш, который со свойственной идиотам выносливостью шел от самого Орана, молча ухмыляясь, вдруг что-то гаркнул.