Аутодафе
Шрифт:
Так-так-так… Похоже, я поспешил объявить Скалли и Кружакова сообщниками. Старший лейтенант наверняка видел у меня следы уколов и, обнаружив в кармане футляр со шприцем и карпулами, сделал вполне логичный вывод: перед ним или ширяющийся наркоман, или серьезно больной человек, нуждающийся в регулярных инъекциях… Прекрасный рычаг для давления. Что можно попробовать добиться результата проще – вколов мне «правдорез», – дядя Гриша не подозревал. Можно надеяться, что тайной для него остается и кое-что другое…
Едва прозвучали слова про «несколько часов», я словно бы машинально взглянул на запястье. Хотя прекрасно помнил: мой хронометр исполняет роль экспоната на мини-выставке Кружакова.
– Часы верните, – попросил я. Постарался подпустить тревоги в голос, как будто инъекция в определенный час и в самом деле жизненно важна.
– Может, сразу уж карабин с патронами? – хмыкнул Кружаков. Взял часы (опять левой рукой), повертел так и сяк. – Перебьешься. Мало ли с каким секретом твоя тикалка?
Затаив дыхание, я смотрел, как он возвращает часы на прежнее место… Ура! Циферблат оказался теперь повернут ко мне. Перевернут вверх ногами, но это мелочи жизни. Семь часов ноль три минуты с секундами… До чего же вовремя я очнулся! Теперь самое главное – постараться не выдать свой интерес к текущему времени.
Хотя нет… Гораздо важней другой вопрос: насколько отразилось на моей памяти знакомство с ядовитой химией Скалли?
Меня, разумеется, учили и методам ведения допроса, и другим способам добывания информации. Но сложившейся ситуации педагоги предусмотреть никак не могли: необходимо было в самый сжатый срок вытянуть максимум сведений из человека, уверенного, что все козыри у него на руках, что это он допрашивает меня…
Один момент я прояснить уже успел: наша филиальская крыса – доктор Скалли – ведет свою, независимую от Кружакова игру. Теперь надо выяснить, что связывает милиционера с Жебровым и его командой…
И допрос внутри допроса продолжился.
Естественно, молчать я не мог – что-то отвечать приходилось. В ход пошла запасная легенда, сочиненная загодя: я, дескать, сотрудник одной из частнодетективных контор родного Екатеринбурга. Получил задание: собрать максимум сведений об одном здешнем предприятии. Кто заказчик информации, понятия не имею, моё дело маленькое, меньше знаешь – крепче спишь…
Объект своего якобы промышленно-шпионского интереса «Уральским Чудом» я не назвал. Хотя, конечно, не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, о чем речь… Но пусть Кружаков сам произнесет это название. А я послушаю, как и в каком контексте он это сделает…
Не сложилось.
– Брехня! – коротко оборвал Кружаков мою исповедь. – Если ты частный розыскник, то я королева английская. Похоже, полюбовного разговора у нас не выйдет. Придется по-плохому…
И он начал медленно подниматься со стула. Интуиция меня не подвела – в правой руке дядя Гриша и в самом деле сжимал пистолет.
В иное время я только обрадовался бы возможности поговорить «по-плохому» Но не сейчас. В нынешней моей форме лучше и не пытаться отобрать оружие или предпринимать что-либо подобное.
Секундная стрелка на циферблате моих часов успела обежать пять кругов и начала шестой…
– Хорошо, – быстро сказал я. – Вижу, придется рассказывать всё… Но я предпочел бы получить некоторые гарантии. Причем хочу услышать их лично от Михаила Аркадьевича.
Кружаков скроил удивленную физиономию: что, дескать, за Михаил Аркадьевич? – но сделал это на редкость неубедительно.
– От Жеброва, – уточнил я.
Нечего старлею тут изображать сироту казанскую. Без сговора этих двух господ ничем не объяснить мою загадочную телепортацию из подвала «Уральского Чуда» в городской парк, прямиком в объятия Кружакова.
Дядя Гриша хмыкнул и бросил быстрый взгляд на дверь – не на ту, за которой имела место крохотная комнатушка с топчаном, на другую. Неужели Жебров за стенкой слушает нашу милую беседу?
Угадал!
Почти без паузы дверь распахнулась, и в горницу вошел Михаил Аркадьевич. А вместе с ним… Вместе с ним внутрь проникло кое-что нематериальное. Странный парфюм, как выразилась некогда Эльза.
Легкий привкус крови я ощущал постоянно – обломки передних зубов царапали язык и губы Но сейчас, после удара дяди Гриши, рот обильно наполнился ею. Я смачно сплюнул – свежевымытый пол украсила кровавая клякса. А в мозгу размеренно звучал словно бы чужой голос: «Тридцать девять… Тридцать восемь… Тридцать семь…» Истекала последняя минута.
– Мы ведь можем сами найти специалиста по компьютерному взлому, – сказал Жебров, барабаня пальцами по персику. – И сами вычислим, где ваши друзья-приятели спрятали похищенные в офисе материалы. Тогда наш интерес к общению с вами, господин псевдо-Рылеев, значительно снизится.
«Тридцать пять… Тридцать четыре…»
Эти два придурка не нашли ничего лучшего, кроме как сыграть в старую игру «добрый и злой следователь». Причем мне показалось, что в последний момент, экспромтом, они поменялись ролями. После того, как я обвинил Кружакова в откровенной лжи.
«Двадцать семь… Двадцать шесть…»
– Сам расскажет, сука… – пообещал дядя Гриша, вновь сжимая кулак.
Жебров демонстративно поморщился, будто и впрямь не одобрял провинциально-ментовских методов допроса. «Двадцать один… Двадцать… Девятнадцать…»
– Я думаю, близкое знакомство с Зинаидой Макаровной быстренько развяжет язык молодому человеку, – задумчиво предположил экс-чекист. И пояснил, обращаясь ко мне: – Известный вам Вербицкий тоже пытался изобразить стойкого комсомольца, угодившего в гестапо. До тех пор, пока клыки нашей знакомой не прошлись по его гениталиям. Жаль, словоохотливость его оказалось недолгой… Но у вас-то, мой юный друг, сердце молодое и здоровое…
Он добро улыбнулся, намекая: не будь дураком, расскажи, что спрашивают, – и знакомство с челюстями Морфанта не состоится. Гуманный выстрел в затылок, и никаких мучений.