Атаульф
Шрифт:
И не было такого, чтобы у здоровых детей в голодные годы хлеб отнимали и полоумным отдавали, чтобы те тоже не померли. Калек и больных в капище относили, как было заведено. И оттого много здоровых детей жило и все здоровей они становились. На них и опора была в семье.
Конечно, и раньше такое случалось, что уроды нарождались, говорил дедушка. У отца дедушки Рагнариса, его тоже Рагнарис звали, тоже иногда уроды рождались. Но отец дедушки Рагнариса как выяснял, что ребенок урод или недоумок, так сразу в капище его относил. И семье польза, и боги довольны были. Да и в селе от того были ему почет и уважение.
Когда наш дедушка Рагнарис младше меня был, он часто сидел задумавшись, с открытым ртом. Дедушка о величии грезил, только отец его того не понимал. Отец дедушки Рагнариса решил было, что наш дедушка Рагнарис тоже полоумный, как и старший братец его (того годом раньше богам отдали) и в капище его свел, хоть и любил сына своего младшего. Слезами заливался, но свел.
Жрец же в капище, с дедушкой Рагнарисом поговорив и осмотрев его перед богами, сказал — нет, не полоумный он, а о величии грезит. И обрадовался отец Рагнариса и отвел его домой, ликуя.
Дедушка Рагнарис говорит, что уже тогда предназначение свое понял: основать новое село и старейшиной там быть, благочиние древнее блюсти.
Дедушка Рагнарис любит рассказывать о том, как в то капище шел. Бестрепетно шел, отважно и в то же время степенно, хоть и юн был летами.
В доме отца дедушки нашего строгость была и благочиние. Разве бывало такое, чтобы вперед отца кто-нибудь есть начинал, когда за трапезу садились? А вот Гизульф недавно… (Тут дедушка о Гизульфе вспомнил и подзатыльник ему отвесил.)
А работали как! Посмотрит человек на соху — и соха будто сама землю рыхлить начинает. Только глянет на точильный камень — глядь, а нож уже и наточен. А нынче!.. Агигульф уже в который раз хлев чинит. Недавно нож наточил — так этим ножом даже Галесвинта, несмотря на всю свою глупость, бы не порезалась.
Да что там Галесвинта! Сванхильда — и та бы не порезалась.
Все мельчает, все портится. Зерно урождается с изъяном, земля раньше черная была, а стала серая, да и вообще все серое стало, потому что мир стареет. Скоро наступит зима, которой три года стоять, а там уж и до последней битвы недолго, сгинут все в одном огне.
И не так сгинет, как ваш годья Винитар голову вам морочит, что приедет, мол, ваш Бог Единый на громовой телеге и вас, таких хороших, к себе заберет. Все это он врет. Жаль, хороший был воин Винитар, покуда дурь на него не нашла. Да что поделаешь, если все портится, все стареет и к упадку склоняется.
Ему-то, дедушке Рагнарису, что — он пожил и настоящей жизни отведал. А вот нас, дураков, ему жалко.
В бурге последний раз бывал, так смотреть там на все тошно. Лоботрясы повсюду ходят. Озоруют — и то скучно.
Да и пиво ощутимо испортилось. Раньше-то оно душу веселило, а теперь желудок гнетет. (При этих словах дедушка в сторону Ильдихо кулаком грозил.)
Все безобразия оттого, что богов люди забывать стали, от отческого богопочитания отступились. Жертв кровавых не приносят, соберутся в своем храме, ноют, как баба по битому кувшину и жидкую слезу точат: ах, бедный скамар, к кресту его прибили.
Того-то скамара, князя-то Чуму, своими руками на скамаровом поле разорвали, и никто ни слезинки не уронил. А все почему? Потому что правильно поступили. Эта вера новая — она похуже всякой чумы будет.
И на кого богов отеческих променяли? И каких богов! Странника Вотана, Доннара-молотобойца, Бальдра, светлого господина забыли, а бродяге поклоняются. Кто он такой, бродяга этот? Нешто дал бы доблестный воин себя, как лягушку, распластать?
Прав был старый Ариарих, отец Алариха. Ежели прослышит, что какой воин дурью начинает маяться и кресту поклоняться, так сразу на поединок того воина вызывал и убивал. Иной воин отказывался против вождя оружие поднимать, так тех Ариарих без поединка убивал.
И так убил многих.
Одежду меховую шить — и то разучились. Раньше грела, а теперь холодно.
Как-то раз дедушка Рагнарис послал дядю Агигульфа в бург за новыми серпами, дав для обмена овцу. Знал бы, что из этого выйдет, — ни за что бы дядю Агигульфа не послал. Но тут уж волков бояться — в лес не ходить. Коли имеешь дело с дядей Агигульфом, нужно быть готовым ко всему.
Дядя Агигульф с собой еще мешок ячменя взял и коня своего. Сказал, что перековать бы коня не мешало.
С тем отправился в бург.
Вернулся на следующий день. Серпы привез, коня привел, за плечами в мешке гостинец привез. А какой гостинец — не говорил. Сказал, сперва отобедать нужно, на голодный желудок гостинец этот, мол, правильно не понять.
Когда коня в стойло повел, дедушка Рагнарис и увидел по следам, что подкова одна с выщербиной, старая. Спросил удивленно, почему коня не перековал. Неужто весь мешок ячменя на тот гостинец неведомый ушел? Да на что они сдались, такие гостинцы!
Дядя же Агигульф ответил, кузнец про те подковы говорил, будто очень хорошие те подковы. До Данубия добраться и назад вернуться можно и все им сносу не будет.
Бросили они о подковах спорить, и трапезничать мы сели. После трапезы, как насытились, подступили мы все к дяде Агигульфу, чтобы гостинец свой он нам показал.
Дядя Агигульф, торжествуя, из мешка гусли вынул. Вернее, сперва-то мы подумали, что это какой-то особенный лук, чтобы стрелять всем вместе. Но дядя Агигульф объяснил нам, что гусли это. Помогают они сказителю песни о героях рассказывать. Мы с Гизульфом не очень поняли, как это гусли помогают рассказывать. Они деревянные и слов не знают.