Чтение онлайн

— Она прекрасно шила, но была самоучкой. Простая воспитательница. Педагогическое училище и колоссальный опыт, который она приобрела за годы раболепия в приюте. Анечка всегда покупала иностранные журналы, переводила оттуда выкройки, затем распарывала старые вещи и аккуратно, и очень экономно выкладывала чертежи на ткань. Мои платьица были от неё! Её марка, понимаешь? — смахнув противную, настырную слезу, говорит жена.

— Я этого не знал, — почти шепчу. — Цыпа…

— Я смотрела и училась у неё, а потом выпала возможность, которую я не смогла откинуть. Выучилась и получила диплом. Мама Аня мною гордилась. Я хочу, чтобы моё дело носило это имя. Ты не возражаешь?

— Из-за неё?

— Нет, — качает головой. — В честь неё!

Светлая бархатная кожа. Едва заметная розовая паутинка на обнаженной грудке, которую терзаю горячим дыханием уже на протяжении нескольких часов. Моей жене сегодня исполняется двадцать шесть годков. Как будто взрослая малышка! Ровно дышит, сладко стонет и, раскрывшись, закидывает согнутую в локте руку на подушку, полностью сползая на матрас.

«Тише-тише» — отстранившись, про себя шепчу. — «Жарко, да? Горячо, Мальвина? Закипаешь постепенно, синий лён?» — я опираюсь на свою ладонь.

Небольшой, идеально круглый, всегда отзывчивый на бережную ласку и наглые прикосновения, податливый сосок оживает при каждом выдохе, который я осуществляю нешироко раскрытым ртом. Облизываюсь, как настроившийся на внеплановую влажную жратву и без пищевых человеческих добавок сытый кот. Прищуриваюсь и наклоняюсь ниже. Теперь кончик моего носа встречается с мягкой, едва-едва раскачивающейся под её поверхностным дыханием вершинкой, на плато которой мне радуются неглубокие, прорезные рытвинки, откуда по божественному замыслу струится питательное молоко, когда женщина предлагает новорожденному грудь, на чём, как это ни странно, я тоже, как помешанный на плотском, заострён.

«С днем рождения, Цыпа!» — щекочу кончиком языка кожистый пятак. — «Порадуешь мужа благодушным настроением?» — целую, захватывая ареолу, и с чмокающим звуком отпускаю. — «Вот так!».

Сын крепко спит — я всё проверил. Тим с неохотой приоткрыл глаза, когда я заглянул к нему. Потом я наклонился, чтобы взять его на руки, в ответ ребёнок сладко потянулся и прильнул к моей груди. Почти одиннадцать месяцев. Уже большой. Я покормил его, потом, конечно, посидел с ним рядом, пока он снова не заснул.

Сейчас всего лишь шесть часов утра. Как будто идеальное начало дня. Последние мгновения загостившейся зимы, которая в этом году, как на грех, не спешит пока с нашим городком прощаться. Рыхлый снег, здоровые сугробы, замёрзшая морская кромка, стеклянный, скрытый подо льдом, песок и до костей пронизывающий ветер.

Оттолкнувшись, осторожно поднимаюсь и, не отводя от Цыпы глаз, двигаясь мягко, крадучись, расположившись к ней передом и став к стене спиной, направляюсь легкой поступью к большому креслу, в котором, как я недавно выяснил, весьма удобно наблюдать за спящей в неглиже женой.

Ася сводит ноги вместе, сжимает бёдра, пряча между ними гладковыбритый лобок, поворачивается ко мне лицом и сильно выгибает шею.

«Да чтоб её!» — смотрю на возбужденный член, таранящий свободные пижамные штаны и, ухмыльнувшись, подвожу глаза. — «Позже. Не сейчас. Закончим то, что начали. Потом! Потом с Цыплёнком порезвимся!».

В последний раз я рисовал, если мне не изменяет память, на последнем курсе в институте. В смысле — художественно рисовал, изображал по классике, так сказать, штудировал анатомический портрет. Специфика настоящей профессиональной деятельности не предполагает работу с ластиком и карандашом. Но с Асей — так уж произошло — во мне проснулась чёртова романтика, и потянуло на подобную херню, от которой я третий день торчу.

Именно столько по времени я её пишу. Стандартная бумага, дешёвый и простой альбом для школьного черчения или университетской инженерной графики, который по моей любезной просьбе приобрела недавно Лилия, когда выходила за пределы офиса на свой законный перерыв за бумажной чашкой свежесваренного кофе себе и беспокойному боссу, шепнувшему о своём желании на ухо. Сказал, а после подмигнул и попросил молчать о том, что происходит. Большая упаковка длинных и хорошо заточенных карандашей различной степени жёсткости, твёрдости и мягкости, дурно пахнущая химией податливая на изгиб в моих руках резинка в образе крепко стиснутого кулака с оттопыренным здоровым пальцем — мои друзья, на которых я целиком и полностью полагаюсь уже три дня.

Я прячу свой набросок в ящике письменного стола на рабочем месте, в тихом кабинете, в который дело не по делу заваливаются Сашка и Роман, когда я забываю про обязательную встречу на нашем лобном месте, чтобы о том о сём со стариками поговорить. Каждое утро забираю этот холст отсюда, уношу с собой, бережно уложив в огромную пластиковую папку, скрываю, чтобы Ася случайно не нашла того, что муж ей приготовил в довесок к основному подарку по случаю дня её рождения.

Коробка с широкой атласной, по цвету шоколадной лентой, в которой находится комплект элегантного и совсем не вызывающего нижнего белья, красуется сейчас, упираясь толстым краем в бортик каминной полки, напротив нашей с ней кровати, в которой тихо-мирно на боку покоится посапывающая сладко и размеренно бесстыжая жена.

Её голый вид — моя идея. Назвать это жёстким требованием, грубостью, придурью, руководством к действию, приказом или устным распоряжением не поворачивается язык. Она не сопротивлялась, не бурчала, не надувала губы, не стеснялась, когда я попросил её не надевать пижаму или ночную сорочку, когда Мальвина идёт со мной в кровать. Всего лишь на одно мгновение Ася попыталась усомниться в комфортности окружающей температуры в комнате и уместности полной обнажёнки, но первая же ночь, которую жена провела в моих настойчивых, почти беспривязных, но горячих объятиях, доказала состоятельность и своевременность обыкновенной просьбы.

«Вот так!» — поглядывая на неё, кошусь правым глазом, удивленно вскинув бровь. Жена неровно дышит, жалобно постанывает, по-детски носом шмыгает, теребит и потирает блестящий кончик пальцами, а затем раскидывается верхней половиной тела, оставаясь будто на боку. — «Да! Да! У-у-у!» — двигаю губами, пока накидываю оставшиеся до финала рваные штрихи. — «Ещё чуть-чуть!».

Обожаю на неё смотреть. Нравится слушать тихий и спокойный голос. Получаю эстетическое наслаждение, когда шпионом наблюдаю за её как будто каторжной работой, за которой моя Красова, как это ни странно, полностью растворяется, ярко расцветает и быстро успокаивается, когда случайно раздражается чьими-либо просьбами, которые неосторожно идут вразрез с её.