Чтение онлайн

— Батальон, разойтись! — И, полуповернув ко мне голову, добавил негромко: — А ты за мной.

Следующие два дня я провел в долгих задушевных беседах с глазу на глаз с человеком, при упоминании имени которого трепетали все в батальоне. Ко мне он был внимателен и обращался исключительно по-граждански:

— Послушай, Виталик, — говорил он после очередных расспросов о моей доармейской жизни, — ты требуешь невозможного. Я не могу сломать людям жизни, это слишком жестоко. Давай сойдемся на чем-нибудь другом, но письмо надо вернуть.

— Что же тут жестокого? — спрашивал я с мягким удивлением. — Все по Уставу.

Дело в том, что вместо дополнительных одеял я потребовал «неполного служебного несоответствия» лейтенанту и прапорщику. Что означало для одного—пробыть в лейтенантах до конца службы, а для другого — быть уволенным с «волчьим билетом». Я обязался передать подполковнику дубликат письма с шестьюдесятью подписями в обмен на соответствующие моим требованиям документы, которые хотел сам отправить в штаб нашей дивизии.

Два дня я ходил, не обращая ни на кого внимания, и два дня все штабные офицеры уступали мне дорогу. Два дня Сережка Гарипов, еще не оправившийся от побоев, с опухшим лицом и жуткими кровоподтеками под глазами, канючил, чтобы я бросил эту затею, потому что его затаскали в штаб и он уже стал заикаться от страха перед своей будущей службой, которую ему там в красках описали. Я ему говорил, чтоб не верил. Два дня командирский шофер, такой же, как я, срочник, обхаживал меня, пытаясь выяснить, кому из гражданских я передал письмо. Два дня я был центром всеобщего внимания — уважения, ненависти, зависти, восхищения. Должен признаться, это приятно. Я еще не знал, насколько такое внимание может быть опасно. Но скоро я узнал.

В воскресенье после ужина меня вновь вызвали к Сорокину. Подполковник спросил, не передумал ли я, и махнул рукой:

— Ладно, будь по-твоему. Иди за письмом.

Я выскочил из штаба, нырнул в ближайший проулок и с полчаса бегал по деревенским улочкам городского предместья. Письмо все эти два дня лежало у меня на груди. Когда я вернулся, в командирском кабинете кроме подполковника меня ждали еще начштаба и замполит. В ответ на вопросительное движение бровями я так же молча кивнул. Сорокин повернулся к начальнику штаба. Тот, хмурый, с поджатыми губами, положил на стол два листа с отпечатанным на машинке текстом. Я внимательно прочитал оба и затем попросил скрепить документы круглой печатью. Начштаба засопел, но командир только усмехнулся и качнул головой, разрешая. Потом я еще попросил запечатать листы в конверты и надписать адрес, а также предоставить мне машину, чтобы я смог тут же отправиться на почту. Подполковник разрешил и это. Наконец, когда все мои требования были удовлетворены, я достал из-за пазухи письмо. Командир поднялся на ноги и взял у начштаба конверты. Наступил торжественный миг обмена документами. Мы подошли друг к другу, каждый сжимая в правой руке свой пакет, и долю секунды оставались неподвижны. Затем быстро обменялись пакетами.

Начштаба и замполит вышли, мы с командиром снова остались наедине. Сорокин проверил письмо и бросил его в печку, затем повернулся ко мне.

— Ну что ж, сержант, — сказал он, — ты победил, признаю. Я ошибся, и ты меня не простил. Хорошо, я умею держать удар. Только и ты ведь когда-нибудь ошибешься, все ошибаются. Тогда наступит моя очередь бить. Посмотрим, выдержишь ли ты мой удар, потому что я тебя уж точно не прощу.

Мне сейчас не верится, но я действительно помню эту сцену в деталях и слова его помню. Ни один из нас в ту минуту не подозревал, как скоро сбудется это предсказание.

Прошло недели три. Уже давно наступил декабрь, на дворе вовсю мело, морозы по ночам придавливали ртуть в термометре ниже двадцатиградусной отметки, в казарме изо рта валил пар, на бетонном полу застыла накапавшая с потолка вода, и стекла в железных рамах обросли толстенной ледовой шубой. Мы теперь спали не только одетыми, в сапогах, накрываясь поверх шинелей бушлатами, это было и прежде, но и сбившись на нарах в тесную кучу. В двух шагах от нашего морозильника в бревенчатом домике жарко топились «голланд­ки», неслась из магнитофона музыка и офицеры в расстегнутых рубашках играли на бильярде.

В один из таких безнадежно зимних дней поутру ко мне в столовой подсел писарь и шепнул:

— Получена телефонограмма — встречать завтра на вокзале следователя военной прокуратуры.

Он тут же ушел, а я остался на месте, пригвожденный к стулу ошеломившей меня новостью. Оперативность, с какой сработал в далекой Латвии штаб нашей дивизии, вызывала уважение, но главное — не побоялись скандала. Хотя, конечно, отправленные мною документы не оставляли дивизионным штабистам иных вариантов. Какие-то слабые сомнения все же оставались, не серьезные, а так, на всякий случай: чтобы раньше времени слишком не радоваться. Мало ли, всякое бывает, тем более в нашей армии. Однако остатки этих осторожных мыслей были рассеяны после завтрака. Меня вызвал зампотех и приказал готовиться в командировку — я должен был срочно выехать на своей «летучке» в самую дальнюю роту, отстоявшую от штаба батальона на двести пятьдесят километров. Я спросил его: зачем? И он ответил: ремонтировать машины.

— Во всех ротах машины уже месяц стоят на приколе, а на складах давно нет ни одной запчасти. Чем ремонтировать?

После известных событий зампотех старался со мной разговаривать как можно меньше, поэтому слушать меня не стал, а лишь прибавил к сказанному:

— Ничего не знаю. Это приказ, товарищ младший сержант.

Когда-то замполит нашей учебной роты собирал по вечерам в сержантском классе командиров отделений и читал нам статьи дисциплинарного устава. Должен признаться, такого рода чтение вслух замечательно промывает мозги. Из нас уже тогда никто не сомневался, что самая тяжелая служба — это служба по уставу. С тех своих «молодых» времен я к слову «приказ» относился с почтением, так что, услышав его от зампотеха, приуныл не на шутку.

Выручила меня наша машина. Стоило водителю ее завести, как минут через пятнадцать в моторе что-то грохнуло, заколотилось и двигатель встал. Радости моей не было предела. Я весело доложил зампотеху, что мотор «дал клина».

Короче говоря, все складывалось к тому, чтобы я встретился на следующий день со следователем. Это было необходимо, потому что без меня наши умельцы могли его убаюкать так, что он тут же закрыл бы дело. Весь день я прожил в предвкушении скорой встречи и мысленно обдумывал будущий разговор. Перед ужином в казарму поднялся зампотеховский водитель и сказал мне:

— Собирайся, после ужина выезжаем в пятую роту. Приказано отвезти тебя одного.

Не буду рассказывать, что я в эту минуту пережил и какие мысли потом передумал, здесь беллетристике не место. Все, что я мог придумать, так это сослаться на недомогание — болен и все, помираю. Глаз болит, спасу нет. Всем так и говорил, кто приходил звать меня в штаб, а сам торопился натереть глаз и постарался на славу. Наконец прибежал дежурный по части и заявил, что меня отволокут силой. Пришлось идти. Ноги у меня слегка подрагивали, но не от страха, а от нервного напряжения, как бывало на регби перед начальным свистком. В штабе вместо своего непосредственного начальника я нашел ожидавшего меня замполита.