Армагед-дом
Шрифт:
Он?!
Она говорила себе, что и Стужа, и Рысюк вполне могут соврать для пользы дела. Что им нужно утопить Верверова, и ради этого они обвинят его хоть в разведении дальфинов, хоть в организации апокалипсисов. Что все эти невесть откуда взявшиеся свидетельства ничего не значат…
Говорила – и не верила сама себе.
Рысюк – и Стужа – давно знали, КТО заказал Андрея. Игорь искал и копил компромат, рыл носом, как прилежный кабан под дубом, и кто знает каким способом добывал доказательства. А добыв, хранил до момента «икс». Пока депутат Верверов ел, спал, вещал с трибуны, дарил жене цветы…
Он, понимала Лидка, и губы ее сами собой высыхали, трескались, покрывались корочкой. Тогда она шла в ванную, умывалась и долго мыла руки, пытаясь соскоблить с правой ладони ощущение рукопожатия почти двадцатилетней давности.
Тем временем разгневанная общественность, умелым образом подогреваемая, потребовала ареста Верверова. Стужа обратился к Парламенту с требованием о лишении преступника депутатской неприкосновенности.
Преступников называет только суд, вякнула независимая газетенка и тут же была закрыта пожарной инспекцией. Дальнейшие события уложились в несколько дней.
Стужа объявил о роспуске продажного и недееспособного Парламента. Депутаты, оставив ведомственные санатории, сползлись в столицу, где под залом заседаний их встретило вооруженное формирование ГО. Под дулами пулеметов ни один народный избранник так и не добрался до своего кресла.
Верверов повесился на своей даче – успел за те несколько секунд, пока гэошники ломились последовательно в ворота, в двери дома, в двери ванной. Его самоубийство было объяснено признанием вины и страхом перед наказанием.
В тот же день депутатские санатории были изъяты из ведомственного подчинения и переданы Детскому культурному фонду под летние тренировочные лагеря.
Парламент так и не смог прийти в себя после поражения. Несколько попыток собраться воедино сорвались из-за внутренней депутатской грызни. Тем, кто добровольно сложит мандаты, Стужа пообещал трудоустройство в столице, ведомственное жилье, огромную страховку и прочие блага; уже через неделю от Парламента осталось только воспоминание, и воспоминание недоброе.
Всю эту неделю Лидка провела перед телевизором, ежась, горбясь и по-старушечьи кутаясь в мамин пуховый платок. Она слушала взвинченных дикторов и прекрасно понимала, что никогда теперь не узнает правды. Был ли Верверов виновен и был ли виновен только Верверов – тайна умерла, удавилась шелковым галстуком. В свое время эта деталь – галстук – поразила Лидку. Вспоминался Рысюк на яхте, полуголый, с элегантной удавкой на шее…
«Вот ты и получил, что хотел, Игорь. Твой Стужа почти диктатор – теперь давай, дрессируй. Апокалипсис покажет, и если, Игорь, ты все-таки прав, если удастся обойтись без потерь… Я первая признаюсь в своей глупости. Униженно попрошу простить меня, дуру, не понявшую и не принявшую гениального человека, куда более гениального, чем сам Андрей Зарудный…»
Она опомнилась. Перед ней на столе лежал ученический дневник, и, поймав в прицел графу «Поведение», она аккуратно вывела красными чернилами: «Не выполняет требований учителя».
– Максимов, ты готов?
Он исписал мелом почти всю доску и вспомнил почти все касательно «удельной нагрузки» и «порога переносимости», но с «популяционным сдвигом» было плохо.
– Что такое популяпионный сдвиг, Максимов?
– Как в учебнике написано или как я понимаю? – спросил он с надеждой.
Лидка улыбнулась:
– Конечно, как в учебнике.
Он сжал губы. Подумал.
– Популяционный… сдвиг. Если за время цикла плотность популяции на данной территории изменяется… Или если особенность населения… кочевое… мигрирующее…
Лидка засекла глазами как минимум двух девочек, которым очень хотелось Максимову подсказать. Одна – серьезная дурнушка с жидкой косой, другая – вполне ничего, блондиночка, кудрявенькая кукла. Конечно, такой мальчик должен иметь успех…
Лидка ощутила внезапный прилив раздражения. Вспомнились сочувствующие глаза директрисы: «Часто бывает, что женщины, по каким-либо причинам лишенные радости материнства, приходят работать в школу… Правда, обычно это случается раньше, на девятом-десятом году цикла…»
– …Если количество населения обозначить как эн, площадь территории – тэ, а пропускную способность Ворот как вэ… то популяционный сдвиг будет равен… эн первое минус эн второе, делить на тэ… нет, делить на вэ…
– Тройка, – сказала Лидка с почти искренним сожалением. – Три балла, на большее твой ответ не тянет.
Мальчик молчал. На скуластом лице его медленно проступали красные пятна.
В воскресенье в четыре утра объявили учебную тревогу. Лидка ночевала на квартире у родителей; накануне поздно легла, всю неделю не высыпалась, звук сирены едва не спровоцировал рвоту.
– Я никуда не пойду! – заорала она спросонья.
– Трое суток исправительных работ, – флегматично сказал отец. – Или десять, если повторно. Оно тебе надо?
Едва перебирая ногами, толкаясь и спотыкаясь на каждой ступеньке, выбрались во двор. В кромешной темени метались лучи фонариков – четыре гэошных инструктора собирали каждый свою группу. Потом над двором зависла красная ракета, имитирующая, очевидно, характерный для апокалипсиса свет. И над соседним двором тоже висела ракета. И над следующим. Вероятно, на «учебку» подняли весь микрорайон.
Пять минут ушло на перекличку; из дома Лидкиных родителей не досчитались только какой-то старушки с пятого этажа да мужчины, накануне сломавшего ногу. Инструктор нахмурился:
– Санитарная команда, на выход! Носилки, все, что полагается…
Никто не решился перечить. Санитарная команда, в которую входил и Лидкин брат Тимур, извлекла несчастного из кровати, тот некоторое время орал и нечленораздельно бранился, но потом затих. На другие носилки уложили старушку.
– Четвертая мрыга, – бормотала бабушка. – Четвертой не пережить. Оставьте, дайте помереть спокойно…