Шрифт:
Посвящается моим дочерям –
Наталье, Татьяне, Екатерине
Пролог
Существует мнение, будто все люди делятся на взрослых и детей. Это неправильное мнение. Никто ни на кого не делится, тем более что делить, собственно, и нечего. Просто в определённый момент у мальчиков вырастают усы, а девочки приобретают некоторую дополнительность и встают на каблуки. А по сути все эти Викторы Николаевичи, Светланы Владимировны и Сергеи Ивановичи как были, так и остаются прежними Витями, Светами и Серёжами. Они, также как и в детстве, не прочь побаловаться, боятся темноты и верят в чудо. Для них эта книга.
Некоторыми действующими лицами моих историй будут персонажи, которые не имеют лиц в человеческом понимании. Это вещи. Вещи, которые окружают нас со всех сторон, вещи, к которым мы привыкли и без которых не мыслим своей жизни.
Попробуйте-ка представить себя или кого-нибудь другого, например, без часов! Вы будете либо опаздывать, либо приходить раньше положенного. Или вот ещё пример. Разом пропали носки, вся обувь и холодильники! Так что, как ни крути, а это ещё большой вопрос: кто главнее? Кто больше хозяин: мы, люди, или вещи, которые, вроде бы, нам служат?
Но во всей этой истории с вещами есть один замечательный момент. Любой предмет, даже если он принадлежал нам совсем недолго, вбирает в себя всё наше плохое и всё наше хорошее, тем самым приобретая собственное лицо. Другими словами, вещи становятся нашими копиями, они становятся похожими на нас.
Глава 1. Старый Дом
Это был очень старый Дом. За свои почтенные двести пятьдесят лет он много всего повидал. Но, несмотря на возраст, Дом был ещё крепок. Конечно, высота его значительно уступала многим более молодым зданиям вокруг него, но этот старик знал себе цену и гордо нёс все свои три этажа. А когда очередное многоэтажное строение вырастало рядом, и с оттенком высокомерного пренебрежения начинало поглядывать на старый Дом, тот лишь невозмутимо поигрывал солнечными зайчиками в стёклах своих окон.
От его приземистого фасада, от четырёх могучих колонн, широкой лестницы и двух каменных Львов шла спокойная, уверенная сила, и все вокруг, чувствуя это, непроизвольно проникались к Дому особым почтением.
Летом он, как и все старики, с удовольствием подставлял свои украшенные замысловатой лепниной стены тёплому солнцу, и ему при этом было так хорошо, что некоторые прохожие, с удивлением задержав на нём взгляд, рассказывали потом своим знакомым, что видели улыбающийся Дом.
Когда-то он принадлежал очень родовитой фамилии, и был одним из лучших особняков в городе, но те времена прошли, и осталась только память. А ещё осталась пыль на старинной мебели и сквозняки в пустых коридорах.
Но вот, однажды в один из тёплых летних дней, над небольшой дверью с торца нашего Дома появилась очень скромная вывеска: «Редкие вещи». А ещё через некоторое время к Дому подъехал маленький грузовичок, и из него вышел высокий молодой человек.
Во внешности его не было ничего примечательного, разве что очки. Хотя кого сейчас удивишь очками? Их носят многие. Но в этих очках была некоторая странность, а именно: всё, что отражалось в их стёклах, имело перевёрнутый вид. И это обстоятельство неприятно действовало на многих. Кому понравится видеть себя вверх ногами?
Молодого человека звали Евгений. Он внимательно осмотрел новую вывеску и довольно улыбнулся. Затем Евгений подошёл к самому дому и похлопал его по тёплой стене рукой.
– Как поживаешь, старина?
«Старина» покосился на него ближним окном и шумно вздохнул. А может и не вздохнул. Просто из маленького чердачного окна с шумом вылетело несколько голубей.
К Евгению у нашего Дома было особое отношение, и вот почему. В неподвластные памяти давние времена Дом этот принадлежал его предкам, хотя сам молодой человек об этом не знал. Но так как ничего случайного в жизни не происходит, можно предположить, что в этой их встрече был какой-то особый смысл, понятный немногим.
Постояв ещё некоторое время, Евгений открыл входную дверь старинным ключом и вошёл.
Помещение представляло собой две большие смежные комнаты, соединённые арочным проходом. Комнаты были пусты, и гулкое эхо шагов свободно разлеталось, отражаясь от пола и потолка, но застревало на стенах, потому что стены были задрапированы плотными набивными тканями тёплых тонов. Это было довольно необычно, так как в наше время стены либо красят, либо оклеивают обоями.
Недавно покрытый мастикой Паркетный Пол очень старался сохранять благородное безмолвие, но у него это не получалось. Он потрескивал, поскрипывал, иногда даже что-то восклицал, словом, производил массу всяких звуков. Ведь это был очень старый Паркетный Пол, и, как все старички, он часто говорил сам с собой. А может это была привычка, которую он приобрёл много лет назад, когда в этих комнатах жил доктор философии, часами рассуждавший вслух о природе вещей.
Довершали картину внутреннего убранства комнат две Люстры, изящные и сравнительно молодые. Люстрам было около ста лет, хотя они всем в один голос говорили, что им ещё нет и восьмидесяти.
Паркетный Пол, глядя, как они болтают между собой и громко перезваниваются хрустальными подвесками, неодобрительно кряхтел. Он считал, что обе Люстры непозволительно легкомысленны. Ведь они, Люстры, поднятые на такую высоту, должны были подавать всем пример серьёзности и уравновешенности, а не наоборот.
В связи с этим Паркетный Пол примерно раз в месяц разражался длинным сердитым монологом, обращаясь преимущественно к стенам.
Стены многозначительно молчали, и было непонятно, осуждают они поведение Люстр или это им совершенно безразлично. Но Паркетный Пол, нимало не заботясь об этом, принимал молчание стен за согласие, и, скрипнув напоследок что-то раздражительное, надолго замолкал.
А Люстры, переждав бурю, перемигивались друг с другом, и, как ни в чём не бывало, тихо и мелодично обращались к Форточке, чтобы та впустила в комнаты немного свежего ветра.
Форточка, если она не была закрыта на крючок, тут же приоткрывалась, и хрустальные подвески начинали тихонько раскачиваться под потолком, задевая друг друга и сливаясь своими чистыми голосами в гармоничные созвучия.
Для наших Люстр это было самое большое удовольствие. Задремавший было Паркетный Пол тут же просыпался, и комнаты наполнялись недовольным скрипом.
Надо сказать, что Форточка, несмотря на свой почтенный возраст, обладала характером добрым и отзывчивым. К тому же, она была чрезвычайно любопытна. Она открывалась наружу, и поэтому всегда была в курсе всех уличных событий. Правда, иногда она, увлёкшись, открывалась уж слишком широко, и в такие моменты очень рисковала, потому что мог налететь ветер, захлопнуть её и разбить стекло, что не раз и происходило. Но я несколько отвлёкся, и совсем забыл про нашего героя.