Чтение онлайн

– Так как же полагается величать твоего этого… головолома? – осведомился Кадыр-оглы, доскрипев.

Молчанов понял уже, что затевается какая-то остроумность (в смысле Крэнговых представлений как об уме, так и об остроте оного). Догадался, но воспрепятствовать не успел. Дикки-бой медленно, чуть ли не торжественно даже произнёс:

– Карбункул.

В следующий миг внутришлемный динамик взорвался громовым свирепым рёвом. Исполнительный механизм закрутился на месте, будто недодавленный таракан; Клаус рванул из-за спины штурмовушку… А Матвей, глядя на Крэнга, даже не вздрогнул. Крэнг тоже не вздрогнул. И не шевельнулся. Он спокойно сказал:

– Заткнись.

Рёв как обрезали. Мгновением позже на бугряную вершину выкарабкался пропавший «головолом», сплошь перемазанный в давленной синюхе. Выкарабкался, встал с четверенек и прохрипел, по-пёсьи давясь злобным нутряным клокотанием:

– Вот хоть раз, хоть ещё один раз только попробуй… Короче, не посмотрю, кто ты там… Понял?

– Заткнись, – повторил Дикки-бой, а потом заговорил неспешно и ни к кому специально не обращаясь: – Если человек на подъёме поскользнулся, съехал на пузе вниз, разлёгся, как свинья в луже, и отдыхает – так что, спускаться за ним, силком поднимать? Ещё чего! – Дик вдруг очень несолидно хихикнул, сообщил ни к селу, ни к городу: – Он в жизни всего-то и прочитал, что пару-другую заголовков…

– Можно подумать, ты прочитал больше, – хмыкнул Молчанов.

Крэнг будто не слышал:

– Есть такой детективчик, древний ещё, из классики. Шекспир, кажется, написал про мисс Марпл – «Голубой карбункул». Так вот этот шиз, – Дик, не оборачиваясь, ткнул большим пальцем себе за спину, давая понять, что имеет в виду не Шекспира, – этот шиз воображает, что раз карбункул, значит обязательно голубой. Будто бы на самом деле карбункул и фурункул не одно и то же. Дикарь.

Услыхав это последнее слово Матвей передумал говорить другу Дикки-бою придумавшуюся уже ядовитую гадость и невольно заозирался. И сам друг Дик заозирался тоже. А Клаус сказал устало:

– Хуже, чем дети… Хватит дурака валять, давайте идти. И хватит трепаться. Радио у нас, конечно, слабое, но всё равно… Как сказал бы русский Молчанов, береженного Бог бережет, а неосторожного конвой стережет.

И снова спуск-подъём, ать-два, левой-правой… На жадных захлёбистых вдохах маска сдавливает лицо; на каждом выдохе якобы незапотевающие вотч-амбразуры подёргивает мутный туман, который иногда успевает, а чаще – не успевает попрозрачнеть до следующего оглушительного «х-хы-ы!»; изготовленное оружие отрывает руки; якобы мягкая и якобы газонепроницаемая манжета дыхательного шлема, кажется, уже до мяса протёрла затылок; при каждом шаге грузно гупает по бёдрам и пояснице навьюченное барахло; под всё невыносимее тяжелеющими башмаками то шорох песка, то засосливое чмоканьё синюхи… Хорошо, хоть смрад почти пропал. Только это не потому, что гадкое плодовое тело перестало вонять аммиаком. И не потому, что управляющий процессор удосужился отладить работу дыхательной синтез-системы. А потому, что когда концентрация вонючки с учёным именованием «эн аж три» достигает какого-то там порогового уровня, воспринимающие рецепторы в человечьем носу объявляют себя банкротами и закрывают лавочку.

Во как полезны знания (пускай даже и бессистемно-случайные): прочие-то все спутнички, небось, воображают, будто бы это у них от пота жжёт-режет под веками. А Матвею-Бэду Рашн-Молчанову хорошо: он точно знает, что глаза расплачиваются за переизбыток аммиака, что внутришлемные потоутилизаторы работают более-менее нормально, а барахлит всего-навсего атмосферный синтез-корректор. И, между прочим, его, корректор-то вышеупомянутый, следует благодарить за этакое барахление. После всех Шостаковских выходок вполне логично было бы ждать от систем жизнеобеспечения, что они, корректируя состав засасываемой извне газовой микстуры, станут не только игнорировать не очень вредную, но очень вонючую дрянь, но и домешивать в дыхалово какую-нибудь совсем уж отраву… Впрочем, афганонемец клялся, будто тщательно протестировал на безопасность всю экипировку.

Очередная долинка между холмами оказалась оврагом – крутосклонным, заросшим какими-то ярко-синими исключительно шипастыми блямбами на толстых ножках. А на самом дне оврага обнаружился шустрый ручеек здешней буропенной эрзац-воды, извивисто и бесшумно текущий по направлению к озеру.

На берегу этого ручейка маленький отряд столкнулся с первой серьёзной трудностью. Виновником столкновения был Крэнг (точнее, его кишечник). Хоть перед выходом с корабля все и уговаривались «терпеть до упора»… Ну, и то сказать: уговаривались-то рты да мозги, а не желудочно-кишечные тракты.

Неприятней всего было то, что Дикки-бой не мог управиться водиночку. Все эти вьюки, вьючки и вьючишки, пряжки-застёжки, «врастающие» уплотнительные крепления, призванные затруднить доступ внешней атмосферы к частям тела, не задействованным в основном процессе… плюс неуклюжесть и нечувствительность пальцев, закованных в бронетканевые перчатки… Даже помощи верного самоотверженного Фурункула оказалось недостаточно.

Минут этак с пяток огромные зеленоватомордые пучеглазые чудища беспомощно переминались среди блямб, возясь, сопя и вполголоса переругиваясь. С каждой секундой делалось всё ясней: если хоть кто-нибудь хочет в обозримом будущем отправиться дальше, этот кто-нибудь должен подойти и помочь. Нет сомнения, что данная истина сделалась доступной и Клаусу, ибо тот вдруг заторопился отойти подальше, повернуться спиной к эпицентру событий и разразиться длиннейшей цитатой из чьей-то выспренной речи на тему о «вселенская миссия Человека Разумного состоит в том, чтоб в самых дальних и диких мирах оставить хоть один след своей… вот не помню, как там было – просто деятельности, или жизнедеятельности…»

Матвей в сердцах сплюнул, осознал, как глупо плеваться, имея поверх рожи наличник, от досады ещё раз сплюнул… выбранился длинно да замысловато… и отправился на помощь Крэнгу.

Клаус тем временем покончил с цитатой и завёл повествование о своём когдатошнем сержанте-наставнике, который учил: «По команде „Газы!“, ощутив хоть самый слабый посторонний запах, следует немедленно надеть изолирующую дыхательную маску и принять рвотное из гнезда №5 штатной пенал-аптечки». «Мы, – вещал Кадыр-оглы, – спрашиваем его: а как же можно принимать рвотное, когда на лице маска? А он: очень просто – отогнуть краешек, пальцем так подпихнуть, слизнуть и глотнуть».

Настроение у Матвея было хуже некуда: и само занятие, в котором пришлось участвовать, и заплёванный изнутри шлем, и аппетитная Клаусова многоречивость… Да ещё вспомнилось, в каком виде самого его, Матвея то есть, Крэнг застал в Новоэдемском полицейском участке и как он, Крэнг, его, Матвея, тогда подло запечатлел и грозил изображение переслать не кому-нибудь – Леночке… До того ярко всё это вспомнилось, что Матвею Молчанову прям-таки невыносимо, до подкожного зуда взжелалось сделать старинному другу Дику гадость. Какую-нибудь. Чем гаже, тем лучше. А Матвей Молчанов, пожалуй, был всё-таки единственным человеком, чьи желания бухгалтер Бэд Рашн почитал законом – непреложным и к исполнению обязательным.

В конце концов соединённые усилия Крэнга и Крэнговых помощников увенчались успехом: виновник треволнений занял исходную позицию для нелёгкого своего труда. Преданный Фурункул отодвинулся на пару шагов и замер, готовясь в случае чего рвануться на выручку. А Матвей громогласно заявил, что лично с него, Рашна, хватит, перебрёл через ручей и принялся нарочито внимательно изучать ползающую по неглубокой отмели живность. Та очень смахивала на цветные купюры, равномерно отороченные глазами, и занималась крайне важным и ответственным делом: кишела.