Чтение онлайн

Царев нацепил очки в тяжелой оправе и принялся вынимать пыльные папки с документами, а Келсо с любопытством глядел по сторонам. Это не хранилище, подумал он. Это катакомба, некрополь. На полках бюсты Ленина, Маркса и Энгельса. Коробки с фотографиями забытых партийных аппаратчиков, репродукции картин в духе социалистического реализма с изображением грудастых колхозниц и бравых рабочих с выпирающими гранитными мускулами. Мешки с наградами, грамотами, членскими билетами, листовками, брошюрами, книгами. И еще флаги — маленькие красные флажки для детей и свернутые алые стяги для демонстрантов вроде Анны Сафоновой.

Похоже, великой мировой религии пришлось внезапно очистить свои храмы и спрятать все в подземелье — схоронить свои священные тексты и иконы от посторонних глаз в надежде на лучшие времена, в ожидании второго пришествия…

Списки комсомольцев за 1950 и 1951 годы отсутствовали.

— Что?

Келсо повернулся на каблуках и увидел, что Царев, нахмурившись, смотрит на две папки, держа их по одной в каждой руке.

Это крайне любопытно, заметил Царев. Это требует дальнейшего исследования. Смотрите сами — он протянул им папки. Одна за 1949 год, вторая — за 1952-й. Ни в одной из них не упоминается Анна Сафонова.

— В сорок девятом она была слишком юной, — сказал Келсо. — Еще не подходила по возрасту. — А до пятьдесят второго один Бог знает, что с ней могло случиться. — Когда папки изъяли?

— В апреле пятьдесят второго, — сказал Царев, по-прежнему хмурясь. — Здесь записка: «Передать в архив Центрального Комитета, в Москву».

— Есть подпись?

Царев показал ему: «А. Н. Поскребышев».

— Кто такой Поскребышев? — спросил О'Брайен. Келсо это, конечно, знал. Судя по всему, Царев тоже.

— Генерал Поскребышев был личным секретарем Сталина, — сказал Келсо.

— Да, — излишне поспешно подтвердил Царев. — Настоящая загадка. — Он начал ставить папки обратно на полку. Даже через пятьдесят лет и после всего, что произошло с тех пор, подпись сталинского секретаря могла еще заставить нервничать человека определенного возраста. Руки его дрожали. Одна из папок выскользнула у него между пальцами и упала на пол. Листки рассыпались. — Пожалуйста, не трогайте. Я сам. — Но Келсо уже стоял на коленях, собирая странички.

— Вы могли бы сделать для нас кое-что еще, — сказал он.

— Я не думаю…

— Мы убеждены, что родители Анны Сафоновой оба были членами партии.

Это невозможно, заявил Царев. Он не имеет права предоставить им доступ к этим досье. Они секретные.

— Но вы могли бы посмотреть сами… Нет. Он считает, что это недопустимо.

Царев протянул руку, чтобы поднять рассыпавшиеся страницы, и в тот же миг О'Брайен оказался с ним рядом и, наклонившись, сунул ему в ладонь еще двести долларов.

— Вы действительно оказали бы нам большую услугу, — сказал Келсо, отчаянно подавая О'Брайену сигнал отойти и кивками головы подчеркивая важность каждого своего слова, — очень помогли бы нам в работе над фильмом, если бы заглянули в архив.

Но Царев словно забыл об их присутствии. Он неотрывно смотрел на две стодолларовые купюры, и лицо Бенджамина Франклина, хитрое и насмешливое, отвечало ему оценивающим взглядом.

— Нет ничего на свете, — произнес он медленно, — чего, по-вашему, нельзя приобрести за деньги.

— Мы не хотели вас обидеть, — сказал Келсо, бросив убийственный взгляд на О'Брайена.

— Разумеется, — выдавил тот, — ничего обидного мы не имели в виду.

— Вы скупаете нашу промышленность. Наши ракеты. Вы пытаетесь скупить наши архивы… — Его пальцы сжали банкноты, затем разжались, и деньги упали на пол.

— Заберите их. К черту — вас и ваши доллары!

Он отвернулся, опустил голову и начал приводить в порядок документы. Если не считать шелеста сухой бумаги, стояла тишина.

— Неплохо, — пробормотал Келсо О'Брайену. — Поздравляю…

Прошла минута.

И вдруг Царев заговорил.

— Как их звали? — спросил он, не повернув головы. — Родителей, я имею в виду.

— Михаил, — быстро сказал Келсо, — и… — Черт возьми, как звали мать? Он попытался вспомнить отчет

НКВД. Вера? Варя? Нет, Варвара, именно так. — Михаил и Варвара Сафоновы.

Царев повернулся, посмотрел на них; на его худощавом лице смешались гордость и презрение.

— Подождите здесь, — сказал он. — Ни к чему не прикасайтесь.

Он исчез в дальнем конце помещения, слышно было, как он ходит между стеллажами.

— Ну что? — спросил О'Брайен.

— Я думаю, мы кое-чего добились, — ответил Келсо. — Он решил посмотреть, есть ли сведения о родителях Анны. И, черт возьми, вопреки вам. Разве я не просил вас: предоставьте говорить мне?

— Но ведь все получилось, не правда ли? — О'Брайен наклонился и поднял скомканные стодолларовые купюры, расправил их и положил в бумажник. — Господи, ну и барахолка! — Он взял в руки бюст Ленина. — Увы, бедный Йорик… — И запнулся. Он не помнил конца цитаты. — Эй, профессор! Ваш сувенир. — Он швырнул бюст Келсо, тот поймал его и поставил на место.

— Не надо, — сказал он. Его благодушие улетучилось. Он устал от О'Брайена. Но дело не только в этом. Было что-то еще. Это касалось атмосферы того места, куда они попали. Келсо не мог точно это определить.

— Что с вами? — хмыкнул О'Брайен.

— Не знаю. Не люблю богохульства.

— Вы имеете в виду товарища Ленина? В этом все дело? Бедный старина Непредсказуемый. Знаете что? Мне кажется, вы начинаете терять хватку.

Келсо уже приготовился послать его куда подальше, но тут Царев вернулся с папкой в руках, и вид у него был торжествующий.