Чтение онлайн

Сина вырвало: «извини, о боже»; Кай взял его за лицо и посмотрел в глаза — синие, прекрасные.

— Син, ты теперь сильнее всех. Сильнее темноты, города, газет, этой квартиры. Люби парней, спи в клубе, делай, что хочешь. Теперь тебе не страшно. Ты живой. Понимаешь? Нам кажется часто, что мы умерли, что нам ничего не нужно, мы живём как автомат с кофе: ну, есть у меня внутри только эспрессо и двойной со сливками — что я сделаю? Я же не мастер. Я не Бог. Что есть, то есть; большего не дано. Дано, Син, тебе дана жизнь, это дар сродни дарам волхвов; цени, иначе скажут: ах, уже не надо, не ценишь; и убьют, Син, накажут, отправят в другой мир и лишат всего.

Я не знаю, за что я попал сюда, наверное, чтобы просто помочь тебе, но я подумаю: что не так во мне? Может, я просто слишком счастлив, самодоволен, а в жизни нужно немного боли, страха… Чтобы не растерять лучших качеств — смелости, гордости, радости, нежности; каждый день доказывать, что ты достоин даров… Может, я перестал подавать ей в постель чай с целым букетом запахов: гвоздикой, корицей, апельсином, яблоком, бергамотом; перестал переживать каждое её слово, движение, как великолепное новое впечатление, как от прогулки по новому городу; перестал думать, как она прекрасна, перестал помогать на кухне, когда она делает салат; это так разрушает — думать, что всё есть…

— … Я уберу, — сказал потом Кай, — где у тебя тряпочка?

— Думаешь, у меня есть тряпочка, — засмеялся сквозь слёзы Син. — Я белоручка. На кухне есть какие-то губки. Для посуды. Прости, я просто встать не могу, у меня ноги не идут. А ты ещё чаю поставь, ладно?

Кай включил свет в кухне. Кухня была красивая: стол и стулья — лёгкие, белые, на столе тарелки на кружевных салфетках; шкафчики тоже белые, дверцы из стекла с серебряной резьбой; и белая и серебристая посуда; и чайник, и холодильник, и тостер, и плита — белоснежные, крутые, немецкие. Какие тут губки — тут никто не жил, не готовил никогда; да, Син уничтожил квартиру по максимуму. Кай завернул за холодильник к раковине и оцепенел, будто его укусила пёстрая змея и яд подействовал мгновенно. Стена между холодильником и раковиной осталась старой: коричнево-бежевые обои проступали между картинками, распечатанными на чёрно-белом принтере, на листах формата А4; какие-то уже пожелтели, вы горел и, скотч посерел. Много-много фотографий — маяков…

Маяк, радиостанция «Туман», откуда начался путь. Когда город строили, этот маяк там уже был — и уже был старым. Именно по нему нашли хорошее место для города — о, как давно это случилось; Кай любил историю, Венера любила книги, поэтому они знали про маяк. Маяк остался от какого-то прежнего города, названия которого не найти, а теперь их город гибнет, зарастает, гаснет, люди уходят, а маяк остаётся, и, быть может, здесь через тысячу лет построят ещё один новый город. В сильный шторм, когда волны разбивались прямо о стекло студии, они в эфире ловили странные сигналы азбукой Морзе — рваные слова; словно с кораблей, которых уже нет; отразились от чего-то зеркального в космосе. А ещё есть Тёмная Башня, в которой соединяются все миры; можно найти её и посмотреть, на каком ты этаже, и что-нибудь исправить, как починить кран, — если твой мир сломался и движется в никуда. Правда, при условии, что ты чист душой и умеешь стрелять не рукой, а сердцем. Один этаж за другим, лифт или лестница, библиотека или ванная, но все миры друг за другом, словно тонкие переливы цвета, — поэтому-то есть несколько Джастин, Люэсов, Синов… Каев? Венер? Если вернуться на маяк, на радиостанцию, — вдруг там ответ? Вдруг там дверь? Предмет, который держит миры, лежит — незаметный для всех… Кай налил воды в чайник, включил его, взял губку, набрал в глубокую тарелку воды и вернулся. Хотя ему хотелось бежать — быстрее, быстрее; там внизу машина, а ночь уже заканчивается, и, если наступит рассвет, вдруг окажется поздно — как для вампира? Син лежал на диване и дремал; Кай вытер лужу, отнёс опять всё на кухню, остановился у стены: здесь был и Александрийский маяк, копия с древней гравюры, и сахалинские — почти полная коллекция, и декоративные европейские, и северные, источенные ледяным морем, больше похожие на крепости, и городские, которые превратили в рестораны; только маяка из города Кая не было.

— Син, чай пить… — Син встал неохотно, будто Кай разбудил его в середине интересного сна, полного приключений: верёвочные лестницы, парусные корабли, драгоценности, — мне нужно спросить тебя про маяки. Это твои картинки в кухне?

— Да, я оставил, я люблю маяки. Я всё покупаю — принты от IKEA, игрушки, модели, фотографии… но всё в клубе, а это так, я ещё маленький был, мне мама на работе, в Интернете, искала, и распечатывала, и дарила каждый вечер новый… я так радовался.

— А у вас в городе есть маяк?

— Да, целых два; один маленький, на косе в море, красный, он для кораблей; и ещё второй, на вершине горы, — о, он недавно сломался, его чинят, но вряд ли сделают: дорого; он такой красивый, разноцветный, в дождь было сказочно… А что?

— А радиостанции ни на одном нет?

— Нет.

Что же делать? Кай сел на пол. Син лёг на подушку, смотрел беспокойно, вдруг вздрогнул — на кухне засвистел чайник.

— Вспомнил, есть ещё один, — крикнул Каю на кухню, и у Кая дрогнули руки, он чуть не пролил кипяток. — Но он далеко, за городом, по трассе междугородней и в лес сворачивать, туда никто не ездит, всё заросло. Он прямо старый, полуразрушенный. И с моря не подберешься: там скала и прямо глубина страшная, камни торчат острые. Я с корабля видел… Ты куда? — Кай выбежал из кухни, схватился за ручку двери, потянул на себя, не поддалась, где тут замок? — Ты не останешься со мной? Что там, на маяке?

— Не могу, — сказал Кай, — я не могу сказать, я сам не знаю. Но мне нужно туда, хотя бы туда, потому что больше надежды никакой, а до рассвета полчаса.

— За полчаса — только на машине. Я подвезу.

— Нет, у меня своя, здесь, у подъезда.

Син посмотрел в его безумное бледное лицо, открыл резко дверь:

— Ну, пока.

Прости, — Кай обернулся у порога. — Боишься оставаться?

— Нет, я же взрослый, — Син улыбнулся, а делал он это чудесно, он был очень красивым. — У меня есть горячий чай и новая книга. Ты прав, я жив, и этому надо радоваться. Я вообще радостный человек. И это всего лишь квартира, что теперь поделаешь. В квартирах привидения не живут, не развернёшься.

— Мы увидимся, — шагнул и поцеловал его в щёку, Син коснулся щеки, будто кожа стала новой, излечился от проказы, как в Средние века от прикосновения короля; а Кай уже побежал, в лифт, вниз, из подъезда, машина на месте. И шахматы, и книги. И пахло слабо виноградом. Кай включил радио — что будет? ерунда? или что-то значимое, знакомое? Играл Моби, «Every you end», это было знакомое; «надеюсь, дорога тоже»; Кай вывел машину из города на трассу — всё пока одинаково; пошёл на предпоследней — ветер разбивал о стекло белых, словно напудренных, мотыльков. Он помнил поворот — они так ехали на работу, но здесь, Син был прав, всё заросло; и машина застряла, забуксовала, потом двинулась еле-еле, ветки царапали бока. Бесполезно. Кай вылез, тяжело дыша, будто не ехал, бежал всю дорогу; достал рюкзак, погладил машину по боку и пошёл вперёд, сквозь кустарник. Ему казалось, что придется идти целую вечность: на машине дорога до маяка, по нормальной гравийке, занимала пятнадцать минут, а здесь, по этому лесу Спящей красавицы, — как минимум ползти до одиннадцати утра. Но на обрыв он вышел резко и за те же пятнадцать минут; весь ободранный, по щеке сочилась кровь. Маяк стоял во всей красе — огромный, обвалившийся со стороны моря, чёрный, Кай почувствовал пропасть под ногами — «глубина страшная и острые камни» — и запах моря, солёный, холодный, Ледяная Дева только и ждёт на дне; Кай уцепился за ветку, поймал равновесие, подождал, пока глаза привыкнут к этой темноте, не лесной, и пошёл, осторожно, как канатоходец над площадью Звезды.

Предмет — это сам маяк? Кай ободрал все ладони, пока добрался и спрыгнул на камень. Маяк был высоким, как настоящая башня; с моря рванул ветер, точно желая сбить Кая с ног. Под ногами захрустели давно битые бутылки. Когда-то сюда, видимо, ездили молодожёны — пить шампанское, повязывать ленточки, фотографироваться на фоне. И внутри всё, наверное, исписано: «Вася плюс Катя», никаких тебе афоризмов. Башни уже больше не держат мир, их не атакуют, не осаждают, за ними не прячутся — это просто развалины. Кай прикоснулся к чёрному камню — голос времени был тихим-тихим, маяк казался таким старым, что не помнил, как его зовут. Лестница и верхняя площадка ещё целы. Кай почувствовал себя героем из братства кольца: разжечь костёр, чтобы увидели в горах, прислали войско в помощь — противостоять тьме. Он медленно-медленно поднимался по железной лестнице, она дрожала и скрипела, перила были грязными, заплесневелыми, мрак стоял полнейший — словно рассвет отменили, поменяли меридианы, и теперь здесь полгода ночь. На площадке ветер гонял мусор — и качал фонарь, разбитый временем. Маяк был давно мёртв. Кай снял фонарь с площадки, собрал в её центр мусор — засохшие ветки, какие-то сырые картонки, занесённые ветром, как в другие края заносит диковинные растения, — и попытался поджечь; но огонь гас от ветра, сырого и солёного, как в рыболовецкой деревне; тогда Кай достал книги, кинул — и Нерон вспыхнул, как деревянный дом, Рембо же загорался медленно, словно разговаривая с огнём. Кай хотел пошевелить веткой, и вдруг костёр полыхнул, Кай отпрыгнул, а костёр оживал, разрастался, поднялся ввысь, будто жертвенный, и в море пошёл луч, огромный, ясный, белоснежный; и Кай увидел в нём — корабли, сверкающие, разноцветные, разные: фрегаты и каравеллы, броненосцы и лайнеры; а потом луч ушёл в самое небо; и небо открылось, тучи скручивались, как молоко в горячем чае, заалело, словно огромная роза расцвела в небе, растеклась кровью; вдруг хлынул ослепительный свет — и Кай увидел ангелов с мечами, в сверкающих доспехах, с крыльями величиной с город; а город под небом золотым состарился, разрушился и зарос ветвями — всё в секунды; маяк дрожал под ногами Кая, и рос-рос в вышину, и стал огромной башней, упирающейся в облака — белые, голубые, серые; они проносились над башней, над городом, над лицом Кая с головокружительной скоростью. У подножия башни расцвело поле красных роз — и у края поля Кай заметил молодого человека в сутане, смотревшего вверх без страха; а башня всё росла, и шёл дождь, и шёл град, и снег огромными хлопьями, и палило солнце, и луна меняла свой облик, и летели птицы, и город вновь поднялся — небоскрёбы, улицы, машины; потом опять на землю упала ночь — а город сверкал, как капля росы, как новогодняя гирлянда, и маяк поднимался в высоту, и огонь на его площадке превратился в звезду — первую утреннюю, Энджи. И Кай увидел в ней, как в хрустальном шаре, тысячи миров — они были словно разные комнаты, и кто-то шёл по лесенке с лампой и искал свой. А потом звезда разрослась до Вселенной, Кай увидел, как в ней трепещут миры, уже не комнаты, а розовые, лазоревые, изумрудные галактики, и медленно плывут, томно рыбки в аквариуме; Кай шагнул, протянул руку к Земле, звезда вспыхнула, и свет ударил Кая в грудь, в самое сердце, разорвал пополам, и всё закружилось — в огромной разноцветной воронке, Кай полетел по камням, упал, ударился об острый и потерял сознание…

Пейджер пищал и пищал, прыгал по столу; Кай поднял голову — тяжёлую, расколотую, словно с похмелья; руки были исцарапаны, на щеке и виске саднило, коснулся — кровь; взял пейджер; «Кай, ты где? в туалете? спишь? В эфире тишина. Я еду, и вдруг тишина», — надрывался Матвей. Кай кинулся к компьютеру — так и есть: девяносто секунд простоя, катастрофа, взрыв на кондитерской фабрике; поставил «Новые люди» Сплина. Всё было на месте и всё по-старому: в чёрном бархатном рюкзаке — целые Нерон и томик символистов, и бутерброд с полукопчёной колбасой; Кай достал его и жадно съел; на клавиатуре — полупустая пачка красного «Честерфилда». Тут приехал Матвей; «что-то случилось?» «блин, просто вышел на море посмотреть, не рассчитал» «башку снимут» «ага» «покурим?» Они вышли на лестницу; курили в одно из окошек-бойниц; далеко — за камнями, за дорогой — огни самого странного города на свете, похожие на причудливую неоновую рекламу, ром и кока-кола; на губы попадал солёный дождь. «Опять дождь?» «да, мать его за ногу, третью неделю, ничего себе, да? да ещё ливень такой, за шиворот, до такси не дозвониться, вечер пятницы, пришлось торчать на солнце, ловить попутку» «какая сюда попутка?» «не знаю, но дядя довёз полная машина вещей: книги, овсяное печенье, газеты, клетка с хомячком» «беглец?» «наверное».