Чтение онлайн

— Лужков будет недоволен этими тонарами, — сказал Нурпеку майор ФСО Дмитрий Подхлябаев.

— Ему сейчас не до нас, — ответил Нурпек. — Он воюет в высших сферах. Он занят пикировками с Кремлем. Нельзя открывать войну на два фронта.

А через два дня на углу Нового Арбата, дом два, появились еще два стеклянных домика с цветами на месте книжных лотков. Они заняли не только бывшее место Оси Финкельштейна, но и наших героев. Негде было стать ни певчему дрозду Василию Мочалкину, ни попугаю из Рязани Бирюлькину. Они ринулись названивать в ОВД «Арбат», в Мосгоргинспекцию самому товарищу Никитину. Мосторгинспекция направила их в Госторгинспекцию, а там старший инспектор по торговле Центрального округа Куракина молвила:

— Я не занимаюсь проверкой установки тонаров, я проверяю лишь качество товара. Вот ежели цветы будут дурно пахнуть — тогда вопрос ко мне и я уж задам жару этим азербайджанцам.

— А вы пожалуйтесь в управу «Староконюшенная», — посоветовала секретарша.

Ося засмеялся и сказал:

— С таким же успехом можно жаловаться в «Спортлото» или в телепрограмму «Угадай-ка». Но мы-то знаем отгадку…

— Тогда обратитесь к архитекторам города Пасенко и Любимову, без их согласия никто не имеет права устанавливать в центре Москвы на тротуарах тонары, — сочувственно и устало посоветовала Куракина. — А еще лучше — напишите жалобу в Центральный округ заместителю префекта Коркневой. Она поручит разобраться… И если тонары незаконны, милиция должна их убрать.

— Ни за что не уберет! — сказал Ося Финкельштейн. — Потому что это советская милиция. Она знает свои возможности. И проверяет милицию только советская милиция… Из ОВД «Арбат», из УВД Центрального округа…

— А вы сходите к заместителю начальника УВД Центрального округа по борьбе с экономическими преступлениями товарищу Хуснетдинову Ренату Зафировичу. Он очень принципиальный товарищ, — снова подарила бесплатный совет мадам Куракина.

— Это у которого начальник Сергей Семенович Зуйков? — поинтересовался Ося.

— Да вы же всех прекрасно знаете, — улыбнулась инспектор Куракина, — вам и карты в руки. А уж если не поможет сам Зуйков, тогда пишите на имя мэра. Он поручит кому-нибудь разобраться.

— Начальник УВД Центрального округа Зуйков Сергей Семенович уже не работает, — сказала вторая инспектор по торговле, Дыроколова.

— Неужели сняли? — обрадовался Ося.

— Не сняли, а перевели, — поправила Дыроколова. — Сергей Семенович пошел на повышение! Да вы не забирайтесь так высоко, вы обратитесь лучше к начальнику отдела по работе с потребительским рынком по линии ГУВД товарищу Певзу. Он очень принципиальный человек. И товарищ Ножкин, инспектор по особым поручениям, тоже очень принципиальный человек. Они могут дать команду — и тонары одним махом уберут. У них и кран есть, и платформа для вывоза тонаров…

— Эх, сюда бы товарища Ким Чен Ира, — вздохнул Ося. — Он бы живо навел порядок.

— А вы и впрямь от арбатской общественности? — полюбопытствовала Куракина.

— Да, мы общественники. Мы представители Совета района «Староконюшенный», — сказал Костя Збигнев. — Мы борцы с ветряными мельницами. Дон Кихоты и раблезианцы. Мы мечтатели правопорядка.

— А я из фонда «Закон был и сплыл», — сказал Ося Финкельштейн. — Мы завтра организуем стачку лоточников на углу Нового Арбата и Никитского бульвара, а эти чертовы тонары нам очень мешают.

Они как наивняки пытались достучаться до правительства Москвы, они обзвонили сотни телефонов Департамента потребительского рынка и поняли, что к реальному рынку эта контора не имеет никакого отношения, она была фабрикой бумаг, фабрикой рескриптов и указов, постановлений и предписаний, так похожих одно на другое, так же малоэффективных, как знаменитое распоряжение мэра номер 10–10 от 26 октября 2000 года. Это распоряжение, черт бы его побрал, часто снилось Року, и он пытался почему-то внедрить его в жизнь, ему снилось, что он это не он, а инспектор Моисейкин, всесильный и всеничтожнейший инспектор Моисейкин, которому дано вроде бы все и вместе с тем не дано ничего, потому что простой инспектор — это лишь проводник чужой воли, пусть хоть и воли самого мэра, но эта воля рассыпается в прах при соприкосновении с жизнью. И здесь ты становишься проводником, истинным проводником волеизъявления тех людей, от которых все зависит на деле, а не на бумаге. И в этом дурном сне Рок вскоре становился этим проклятым распоряжением десять-десять и всеми клеточками тела ощущал, как об него все городские торгаши гнилыми, лежалыми курами вытирают ноги, а он им совал, этим нахалам, в лицо свои нолики и палочки, он истошно вопил: «Эй, вы, поганые рыночники, да я же «Десять-Десять»! Я бью только в десятку. Только в очко. Только в бублик!» А они отвечали: «Утрись! Ты дырка от бублика и больше ничего. Не смеши нас, лощенок, кончай галчить…» — «Ах так! — кричал Рок, заходясь от бешенства. — Да я же сам автограф мэра, я плоть от плоти его росчерка руки, руки слуги народа, руки божьего избранника. Да я подниму против вас Управление мэра!»

И просыпаясь, он обливался холодным потом и спешил позвонить в Управление мэра самому наиглавнейшему шефу — Норкину Кемеру Борисовичу. Но он, о ужас, не желал даже разговаривать с ним. И секретарша из жалости, из сострадания переключала телефон на человека-громоотвода, на человека-благодетеля и миротворца, а именно главного специалиста Павла Петровича Макагонова, профессора, душку, милягу, не умевшего лгать, но мастера с честью обходить острые углы, за что и держали в апартаментах и платили изрядно.

Макагонов не перебивал, голос у него был мягкий, как у брамина, он чутко слушал вас по телефону, как терапевт слушает хрипы в груди, и вы ощущали явственно, как ваши слова касаются чудесных раковин его ушей. До вас долетало слабое, чарующее эхо от этих пещеристых ушей. Вы рассказывали и уже тотчас чувствовали, что вас понимают, вас не отторгают, вы для слушателя не инородное тело, а живая плоть и вам сочувствуют, вас диалектически приемлют. Но что мог сделать профессор Павел Петрович Макагонов, аквалангист и исследователь мэрских бюрократических глубин, спускавшийся туда в специальном антигравитационном скафандре.

Рок смиренно поведал профессору грустную повесть о лотках, маленькую историю, выросшую на пыльном, захарканном асфальте, историю ничтожного малого русского бизнеса и малой лоточной войны, больших лоточных страданий и надежд, лоточной феерии нашей «опущенной» жизни, призрачной жизни богатеев и хозяев положения на час, надень…

— Ну что я могу посоветовать, — ответил профессор Макагонов тоном усталого, все повидавшего на своем веку эскулапа, препарировавшего не одну тысячу уродцев рыночного мира. — Мэр не слушает нас. Он велик! А городу нужна оздоровительная процедура чистки кадров. Нужна вивисекция. Нужна кастрация чиновников. И мы работаем над проблемой клонирования честного чиновника-работяги. Остается найти типаж. Живой типаж. А вы не пробовали, голубчик, бросить эти вздорные лотки и заняться чем-то более возвышенным?

— Разведением орхидей? Писанием памфлетов о мэре? — хотел спросить Рок, но вовремя передумал. Линия прослушивалась.

И они бы так никогда и не узнали, если б не лоточная война, что Павел Петрович был действительный член-корреспондент и великий ученый и гуманист. Он приоткрыл им лишь жалкую тень истины. Он и его сподручные аналитики обдумывали, составляли, писали все книги мэра, они были дублерами мэра в космическом полете над безднами перестроек и реформ, его вторым, гуманистическим мозгом, который не слушалась беспокойная, мятущаяся в борениях страстей мэрская душа, зараженная бациллой большой политики. Мэр как бы раздвоился и даже растроился, его сущность то рвалась к изобретательству вечных двигателей, то он видел себя вождем страны и строил для себя комфортный мавзолей с евроотделкой, то восстанавливал в Риме Колизей, то окутывал Москву серпантином дорог, строил храмы и мечети, чтобы еще прочнее оставить по себе народную память и блеснуть заслугами в череде московских градоначальников. Его творческую душу снедало безмерное честолюбие. Он и впрямь был достойный персонаж. Достойный пера Гоголя. Но речь сейчас не о нем. Мы не имеем права перегружать наш творческий ковчег такими тяжеловесными, отягчающими душу и желудок персонажами. Куда занимательнее совершенно особый рассказ о том, как профессор Макагонов Павел Петрович клонировал и впрямь в Москве, в тайной лаборатории в подземелье, «честного чиновника». Прототип, а вернее, типаж он привез из Республики Марий Эл, откуда-то из захолустья, где и вовсе нечего воровать, кроме мышиного помета. И этим «честнягой» он хотел облагодетельствовать Москву в 2003 году. Этот «честняга» должен был совершить истинную нравственную и духовную революцию в русской жизни, потому что, как справедливо было замечено, «кадры решают все»! Но какие кадры и чьи кадры? И повествование об этом мы вынуждены вынести на отдельное, так сказать, обособленное читательское суждение в отдельной повести, имеющей право на жизнь.