Чтение онлайн

Нет, ему придется выдержать горечь этой ночи до самого конца, а потом первым же рейсом он улетит домой. Милосердное сонное забытье… но сон, увы, к нему не приходил. Проливной дождь хлестал по окнам; здание наспех построенной гостиницы дрожало от яростных порывов ветра. Ненастье разразилось вечером, завтра он увидит осенние деревья полностью оголенными. Слепая, конечно, рада, что он не спит. Ей каждая минута с ним дорога.

Все равно что пытаться уснуть в ковчеге, думал Сергей. Перед его мысленным взором стоял Арарат, хотя он никогда не бывал в Армении. Там родилась его мать, и впоследствии это захватило его воображение; он страшился заменить свои видения реальностью. Розанов лежал в Горьком рядом с ласковой, рассудительной, но докучливой незнакомкой – и думал об Арарате. Каждой твари по паре всходили они на ковчег…

Разговор в темноте принял серьезный, академический оборот. С невыносимой скукой он выслушивал ее обстоятельный анализ последних своих стихов. Чуть погодя он заставил себя слышать только порывы ветра и плеск дождя. Ольга, видя, что он не в настроении разговаривать, крепко его обняла и спросила, не исполнит ли он для нее какую-нибудь импровизацию. Она слышала об этом его даре. Он унаследовал его от своего дедушки-армянина: тот, в юности став свидетелем жестокости и насилия, стал заикаться и лечился от этого тем, что бродил по дальним уголкам Армении и рассказывал разные истории в глухих деревушках. Погиб он, наряду с поэтами Варужаном и Сиаманто, во время геноцида 1915 года.

– Ладно, – сказал Розанов, когда она снова попросила об импровизации. Это будет менее утомительно, чем продолжение умной беседы. – Тебе придется дать мне тему.

– Разве ты не можешь сам ее придумать?

– Нет, надо, чтобы она была твоей.

Ольга задумалась.

– Импровизации, – сказала она. – Вот тебе тема.

Он хмыкнул:

– Напоминает «Египетские ночи».

– Не знала, что ты был в Египте, Сергей, – сказала она. – Когда? Еще до Садата?

– Нет! – Он опять хмыкнул, хотя в памяти у него вспыхнули картины резни, виденные недавно в теленовостях. – Я имел в виду повесть Пушкина.

– А, ясно! Думаешь, наверное, что я ужасная невежда. По-моему, этого нет на азбуке Брайля.

– Правда? Тогда, Ольга, нам необходимо это восполнить. Он написал ее, точнее, начал после того, как услышал Мицкевича – тот сымпровизировал стихотворение, от которого Пушкин пришел в полный восторг. Надо полагать, Мицкевич был дьявольски хорош, если сумел привести в восторг Пушкина. Думаю, он был величайшим импровизатором.

– Судя по тому, что я слышала, вряд ли он мог быть лучше тебя.

– Ерунда. Это просто игра, что-то наподобие кроссворда. А для того, чтобы сделать что-нибудь худо-бедно стоящее, мне приходится горбатиться, как всякому другому.

– Хорошо, только, прошу тебя, пусть импровизация будет длинной. До самого рассвета, который никогда не наступит… Это будет повесть или поэма?

– Кто его знает. Мне придется сесть в кресло, если ты не возражаешь… «Импровизации»… это интересная тема. Погоди немного, дай собраться с мыслями. Хочешь вина?

– Нет, милый, выпей сам… Мне уже хватит.

Розанов с облегчением поднялся с кровати, нашел свой халат, укутался в него, свернулся в кресле, закрыл глаза и сосредоточился…

– Три писателя, волею случая сведенные вместе, – начал Розанов, – сидели в гостинице, разговаривали и выпивали. Стоял октябрь, и погода была препакостная. Прежде чем, уже заполночь, разойтись, они договорились, уступая пьяной настойчивости одного из них, сымпровизировать на одну и ту же тему, а на другой день, перед закрытием конференции, на которую они приехали, сравнить, что у кого получилось.

Американка, писавшая любовные романы, явно была в проигрышном положении; у нее не было никакого желания выполнять то, что пришлось пообещать под давлением; к тому же она считала подобные игры совершенным ребячеством. Русский поэт славился своим талантом, но был вдребезги пьян. Армянин еще оставался трезвым, к тому же он был традиционным рассказчиком: расхристанный москвич бросал вызов навыкам, которыми он гордился.

Предмет, избранный ими для импровизации, спокойно спал в ночи. Ему не снился обожаемый, мертвый, холодный как лед отец-армянин, как это было с американкой. Он не сражался с демонами, чем, казалось, был занят советский поэт – временами, по крайней мере. Он не говорил мягким голосом, как это было свойственно рассказчику-армянину. Ему не снился ни потоп времен Ноя, ни еще более страшный потоп 1915 года. Он стоял, позволяя собираться вокруг себя облакам импровизаций, предвещающим бурю…

Мне доктором запрещена унылость. Именно она, доктор, узнав о том, что на обратном пути из Америки я собираюсь посетить Армению, убедила меня сдать авиабилеты и отправиться в это морское путешествие:

– Вам необходим полный покой.

В тот раз она впервые пришла ко мне домой. Быстрый ее взгляд вбирал в себя все подряд: березы, стеной вставшие за окном; обломок сибирского метеорита на моем бюро; мой стол, где в пишущую машинку все еще был заправлен белый лист; висящий над столом карандашный набросок, изображающий Блока на первом представлении «Кармен»; глиняного единорога и русалку на шкафу темного дерева справа от моего дивана.

– Почему вы так озабочены сексом? – спросила она, рассеянно глядя на мою икону семнадцатого века. Она была полна любопытства – потому-то я к ней и ходил.

– Потому что, когда мне было два годика, я отрыгнул молоко прямо между ног матери, – сказал я. – Тогда стоял голод, и поэтому она меня закармливала. До сих пор молоко ненавижу.

Она кивнула с видом полного понимания.

– Вам нужен отдых, – сказала она.

Весь мой диван был завален бумагами.

– Не могу я отдыхать, – возразил я. – Писатель и поболеть спокойно не может. Вот гранки нового издания повестей Пушкина – я должен вычитать их к четвергу. К тому же мне надо прочесть вот эти книги и доложить о них – письменно.

Я указал на пару американских романов, лежавших на диване рядом со свежим номером «Нового мира».

– Зачем это? Кому доложить?

Меня передернуло.

– Они хотят знать, что о нас пишут там… Одна из этих книг – детектив, действие которого происходит в Москве! Можете себе это представить? Заголовок в «Правде»: «Пуаро расследует убийство Мейерхольда».

Я слабо, но едко усмехнулся и присел на пол возле дивана. Моя хромоногая домработница, прежде чем уковылять домой, доставила мне термос с супом и несколько банок пива. Я взял банку, вскрыл ее и сделал большой глоток.