Аракчеев
Шрифт:
О последнем обстоятельстве Петр Валерьянович даже как-то раз сказал ей:
— Точно ты всегда ждешь какой-то неприятной встречи.
— Я… нет… С кем же?.. — как-то растерянно ответила Зоя Никитишна. — Это просто я одичала за эти годы… — поспешила она поправиться.
Он удовлетворился этим объяснением и не заметил ее смущения.
Петр Валерьянович угадал: она действительно каждый день, каждый час ждала встречи, и это отравляло всю ее жизнь, а с замужеством при все же некоторой обязанности хотя изредка появляться в обществе, такая встреча сделалась еще возможнее.
Это отравляло ее семейное счастье, и складка грусти еще чаще стала появляться на ее красивом лице.
Какой же встречи боялась она? С кем? Почему?
Она боялась встречи с людьми, которые знали ее далекое прошлое, которые знали ее не Зоей Никитишной Белоглазовой, а — читатель, вероятно, догадался — Екатериной Петровной Бахметьевой.
Она боялась разоблачения этого прошлого, которое представлялось ей одним сплошным тяжелым кошмаром, и о котором она хотела забыть, хотела страстно, безумно, но… не могла.
Сознание, что такая встреча может случиться, тяжелое предчувствие, что она должна случиться, отравляло, повторяем, каждую минуту ее безотрадного существования в качестве приживалки у Ираиды Степановны и в доме Хвостовой и продолжало отравлять и тогда, когда она в этом последнем доме стала равноправной с Ольгою Николаевною хозяйкой.
С этого времени мучения этого страха встречи даже увеличились, а предчувствие обратилось в какую-то роковую уверенность, что вот-вот сейчас войдет кто-нибудь из тех — петербургских — которые знают ее позор, догадывались о ее преступлениях, которые молчат только потому, что считают ее мертвой, которые даже, вероятно, довольны, что такая худая трава, как она, вырвана из поля.
Она жива — и этого довольно, чтобы они смело бросили в нее камень.
И они будут правы!
За свое прошлое Екатерина Петровна — как теперь мы будем называть ее — не находила себе ни малейшего оправдания.
А настоящее?
Разбившая там, в этом далеком омерзительном прошлом, окончательно две жизни — Хомутовой и Зарудина, буквально убившая свою мать, разве теперь она не разбила жизни любящему и любимому ею человеку — ее мужу. Если все откроется, то брак ее, совершенный под чужим именем, не будет действительным.
Какой позор!
Он не перенесет его! Он, доверившийся ей, не хотевший выслушать уже срывавшегося с ее губ признания, подумавший, что услышит исповедь падшей девушки, прошлое которой он мог исправить всепрощающим чувством любви, он не допускал и не допускает, вероятно, и мысли, что его жена… самозванка, преступница.
И роковое предчувствие ее сбылось.
Встреча с Зарудиным на Кузнецком мосту поразила, как громом, Екатерину Петровну.
Подготовленность к подобной встрече инстинктивным ее ожиданием далеко не умалила совершившегося факта.
Ожидая и опасаясь, она все же надеялась, что это не совершится, что эта чаша пройдет мимо нее.
Но чаша не прошла — факт совершился.
Зарудин в Москве, тот самый Зарудин, который, когда-то давно первый зажег в ее сердце чистое чувство, — этот чудный цветок, заглохший потом так быстро в грязном репейнике жизни. Он может, следовательно, встретиться с нею в обществе, в гостиной… узнать ее… Он уже и узнал ее — она видела это по выражению его пристального взгляда — и тогда… все кончено!
Она вошла в магазин и бессильно опустилась на первый попавшийся стул.
— Madam se trouve mal! — воскликнул француз-хозяин и приказал подать посетительнице стакан воды.
Екатерина Петровна жадно сделала несколько глотков и немного успокоилась.
Она умышленно пробыла в магазине дольше, сделав даже совершенно ненужные покупки и, боязливо озираясь, вышла на улицу и села в сани.
— Пошел домой… Скорей! — приказала она кучеру. Сани помчались.
Подъезжая к дому, кучер несколько попридержал лошадей и, обернувшись к Екатерине Петровне, добродушно заметил:
— Два господина какие-то у магазина видно в вас обознались, спрашивали меня, как зовут мою барыню… Я сказал…
Бахметьева промолчала.
«Узнал, узнал!» — замелькало в ее голове. Она вспомнила пристальный взгляд Николая Павловича и чуть снова не лишилась чувств.
Домой она приехала совершенно больная.
— Что с тобой, ты бледна, как смерть? — заметил Петр Валерианович. — Чего-нибудь испугалась?.. Понесли лошади!
— Нет… Не знаю сама с чего мне в магазине еще сделалось вдруг дурно… И теперь страшно кружится голова и тошнит.
— А-а-а!.. — успокоенный, почти радостно воскликнул он.
Заветною мечтой Петра Валерьяновича было иметь ребенка, но Бог не посылал ему этой радости. Теперь в голове его мелькнула мысль о возможности осуществления этой надежды.
— Ты поди приляг! — с нежной заботливостью посоветовал он.
— Я сама думаю это сделать… Ты не беспокойся… это пройдет… пустяки…
— Я… ничего… я даже рад!..
Он лукаво подмигнул ей.
— Рад!.. А… — догадалась она. — Нет, кажется, не то…
— А может быть!
Она не отвечала и поспешила уйти в свою комнату. Войдя к себе, она заперла дверь и буквально упала на кушетку. Надежда, высказанная ее мужем, ножом вонзилась в ее сердце и окончательно доконала ее.
— Если б он знал причину ее нездоровья?.. И он узнает! Какое горькое разочарование готовит она ему, этому доброму, хорошему, любимому ею человеку…
Она лежала недвижимо, с устремленными в одну точку глазами. Перед ней неслись с поразительною рельефностью страшные картины ее прошлого.