Апшерон
Шрифт:
– Стало быть, вам известны ближайшие задачи бакинской организации? Аслан Теймурович настаивает на том, чтобы мы усилили аппарат горкома людьми, закалившимися в огне войны.
Пашу все же тянуло к прежней работе пропагандиста райкома. Он считал, что лучше заниматься делом, которое тебе хорошо знакомо, чем гоняться за должностью, для занятия которой у тебя, может быть, и не хватит знаний и опыта.
– Вы знаете, - возразил Паша, - я с удовольствием принял бы ваше предложение и во всяком случае благодарен и вам, и товарищу Асланову за оказанное доверие. Но... не считаю себя достаточно подготовленным. Ведь я...
– Вы скромничаете, - оставаясь по-прежнему серьезным, прервал его секретарь горкома.
– Готовых руководителей не бывает. Придете, ознакомитесь с характером работы, а мы не откажем вам в своей помощи.
Паша не сдавался:
– Во всяком случае, я просил бы вас довести до сведения товарища Асланова о моем желании работать в райкоме.
Секретарь был раздосадован упорством Паши. Тем не менее он подошел к телефону и набрал нужный номер.
– Товарищ Асланов, - сказал он, - тут я беседовал с Пашой Искандер-заде... Да у меня... Нет, хочет пойти на прежнюю работу... Хорошо.
– Секретарь положил трубку и, взяв со стола папку, поднялся. Вызывает к себе. Пойдемте.
Паша встревожился.
– Но что я ему скажу?
– То же самое, что говорили мне.
Поднимаясь по лестнице с четвертого этажа на пятый, Паша мысленно составлял свое заявление Асланову:
"В хороших работниках нуждается и низовой партийный аппарат. Дайте сначала поработать там, проявить себя, а выдвинуть никогда не поздно. Все-таки прошел уже большой срок, я оторвался от партийной работы. Боюсь, что не принесу той пользы, на которую вы рассчитываете".
Когда Паша вошел вместе со вторым секретарем в кабинет Асланова, все заранее подготовленные слова мигом вылетели у него из головы. Асланов встретил его приветливой улыбкой, пожал руку и сказал в шутку:
– Ну что - отвоевались, теперь можно и отдыхать? Садитесь, пожалуйста!
– Нет, товарищ Асланов, - возразил Паша, - вынужденное безделье тяготит меня.
– Чем в таком случае не устраивает вас наше предложение?
Только сейчас Паша вспомнил свои доводы. Но ему было как-то неловко высказать их. Перед ясными глазами Асланова, излучавшими всю внутреннюю силу этого человека, он почувствовал себя беспомощным, какая-то безотчетная робость сковала ему уста.
– Браться за легкую работу может всякий. Это не требует ни смелости, ни искусства, - внушительно сказал Асланов.
В дверях, ведущих в смежную комнату, показалась молоденькая, краснощекая и черноволосая девушка в белом фартучке и с подносом в руках.
– Подай товарищам тоже!
– сказал Асланов, принимая от нее чай. Положив в стакан кусочек лимона и со звоном размешивая сахар, он вспомнил что-то и вопросительно посмотрел на девушку: - А на урок не опоздаешь?
– Нет, у меня еще пятнадцать минут.
– Довольная заботливостью Асланова, девушка улыбнулась и скрылась за дверью.
– По всем предметам получает отличные отметки. Иногда я сам проверяю ее. Ведь когда-то я был учителем...
– Асланов всегда с грустью вспоминал годы своей юности.
– Выходит, и я должен просить партию, чтобы вернули меня к прежней профессии. Так, что ли? Но вот что странно: когда некоторые товарищи возвращаются с фронта и мы направляем их на работу, которая обычно кажется им недостаточно ответственной, то воспринимают это как личное оскорбление, становятся на дыбы. А вы?
Уловив в голосе Асланова нотки добродушной насмешки, Паша застенчиво ответил:
– Вероятно, они проявили больше героизма, товарищ Асланов. Или же до войны бывали на высоких должностях.
Та же самая девушка вошла снова и поставила перед вторым секретарем и Пашой по стакану чая.
– У всех Искандер-заде, кажется, сложилась привычка перечить мне, заметил, улыбаясь, Асланов, намекая в шутку на мастера Рамазана.
– Конечно, принуждать вас мы не станем, раз предлагаемая работа вам не по душе. Но все же подумайте.
К вечеру того же дня Паша сообщил по телефону свое решение:
– Я согласен!
Все дни, пока длилась буря, Паша, как и некоторые другие работники горкома, проводил на промыслах. Если бы ему предложили сделать доклад о событиях, имевших место во время бури, он не удержался бы от цветистых фраз: "Героическая армия бакинских нефтяников, вступив в единоборство со слепыми силами разбушевавшейся стихии, грудью отстояла в эти дни свои позиции и благодаря несокрушимой воле вышла победителем из небывалого сражения как на суше, так и на море!"
Ураганный ветер валил с ног даже самого сильного человека. Но на открытых всем ветрам и лишенных какого бы то ни было укрытия буровых не было рабочего, который просил бы пощады у разнузданных сил природы. Ни одна качалка не замедлила и не остановила своего движения. Работа по капитальному ремонту шла своим обычным порядком. Из морских скважин в хранилище беспрерывно текла нефть. И Паше казалось, что чем больше беснуется стихия, тем крепче и мужественнее становятся люди, тем больше растет их упорство и стойкость. Это и на самом деле было так.
Не успел Паша вылезть из машины и ступить ногой на землю промысла, как стал невольным свидетелем ничем не примечательного на первый взгляд происшествия.
Порывом ветра свалило старую вышку одной из буровых треста Лалэ Исмаил-заде. Паша подошел к бригаде, собравшейся у места аварии, и услышал слова, с которыми обращался низенький и пузатый парень к своим упавшим духом товарищам:
– Опозорились, ребята. Скажут, что ураган свалил не вышку, а сломил наш дух. Если мы не поднимем вышку и не поставим ее на место, пятно позора останется у нас на всю жизнь.
Ухватившись единственной рукой за шапку и силясь устоять на ногах, Паша повернулся спиной к ветру и, пятясь, поравнялся с ремонтниками.
Он правильно говорит, ребята, - поддержал он низенького и толстого парня.
– Через несколько дней все забудут об урагане. Но вышка, которая валяется на боку, запомнится надолго.
Ребята смущенно посмотрели на Паш/. Этим взглядом они словно признавали свое бессилие. А толстяк обернулся к товарищам и, как командир, поднимающий своих бойцов в атаку, широко раскинул обе руки и крикнул во весь голос: