Чтение онлайн

— Что вам угодно, фрейлейн? — спросил он.

— Я хотела бы познакомиться с новинками. — Помолчав немного, Лида добавила: — С настоящими музыкальными новинками.

— Настоящими? — спросил старик, придвигая к Лиде груду нот. — Попробуйте выбрать, фрейлейн.

Лида стала перебирать ноты, еще пахнущие краской. Здесь было все то же, что и на витрине. Размалеванные обложки фокстротов и легких песенок; трубочист, распевающий серенаду на крыше дома, вблизи готической башни Стефан-кирхе; влюбленный жокей, мчащийся к финишу; еще одна блондинка, прижимающая к груди два алых сердца.

Лида взяла «Сонату любви» и песенку «Ночь», стала читать. Старик внимательно следил за выражением ее лица.

— Простите, — сказал он, когда Лида отложила в сторону не оправдавшие ее надежд сонату и песенку, — вы иностранка?

— Да.

— Откуда вы прибыли в Вену, если это не секрет?

— Из Москвы.

— Тогда вам здесь нечего искать, фрейлейн. Мне кажется, вы воспитаны на настоящей музыке. Искать хорошие музыкальные новинки в наших нотных магазинах могут только люди, не знающие истинного положения дел. Вот, пожалуйста, симфоническая поэма. Но напрасно искать в ней то, что присуще истинному музыкальному произведению. Какофония — иначе это не назовешь.

— А легкая музыка? — спросила Лида. — В ней, я думаю, венские композиторы следуют своим знаменитым предшественникам?

— Синкопа, — ответил старик. — Синкопа — единственный элемент этих произведений, а мне, простите, говорить о ней противно: она слишком надоела за последние годы. Все это последствия постоя наци в музыке. Они превратили то, что некогда было вдохновенным, творческим и чистым, в грязное скотское стойло. Под музыку, созданную их композиторами, можно только орать по-ослиному и топтаться, подобно коровам, в бессмысленном танце. Придется долго изживать последствия этого постоя.

— А послевоенные произведения?

— Есть и такие, фрейлейн. Вот они, пожалуйста. Но не пытайтесь играть их, не стоит. Все это джаз, джаз и джаз… Королем этих ремесленников является американец Гершвин. Его привезли к нам из-за океана вместе с жевательной резинкой. А этот джентльмен совершенно не считается с таким пустяком, как человеческое ухо. У него есть симфоническая поэма, тема которой — свисток паровоза, а контртема — звуки автомобильных клаксонов. Его принцип — «проникнутые металлом звуки». Этой дряни у меня сколько угодно.

Лида улыбнулась:

— Хорошо же вы рекламируете свой товар!

— Лучше мне умереть с голоду, чем видеть распространение этого хлама! — сердито ответил старик. — Мне больно за музыкальную честь родного города. Но, видите ли, есть покупатели, которым я отпускаю эту бездушную трескотню с легким сердцем. Они хотят танцевать под звуки автомобильных клаксонов. Это девчонки, вкусы которых испортили американцы. Они ищут последнее слово американской танцевальной техники — танец «буги-вуги». Пусть себе танцуют! Они выручают меня. Поэтому в Вене звучит пошлая песенка «Мужчина, которого я люблю», в Вене, фрейлейн, в городе мировой музыкальной культуры, в городе, где Чимароза создал «Тайный брак», Моцарт — «Женитьбу Фигаро», Бетховен — «Фиделио»! Стоит ли нам гордиться сейчас тем, что здесь звучала волшебная скрипка Паганини, дебютировал Шопен и Карл Черни воспитывал великого Листа!

Старик сгреб выложенные ноты и, помолчав немного, заговорил более спокойно:

— Если вы желаете приобрести что-либо новое, изящное и приятное, то я вам посоветую серенаду итальянца Энрико Тозелли или же фантазию на темы шраммелевских песен «Вечер в Граце». Последняя вещь далеко не новинка, но в ней есть свежесть и бодрость, есть дух здоровой Вены. Братья Шраммель, к сожалению, совершенно не известны за пределами нашего города. Рекомендую вашему вниманию их песенки. Надеюсь, фрейлейн, если вы проживете в Вене месяц-два, вы будете иметь возможность познакомиться с одним из шраммелевских квартетов. Они иногда выступают в кафе.

Кроме вещей, которые советовал старик — они назначались Катчинскому, — Лида для себя взяла две тетради сонат Моцарта, «Баркароллу» Шопена, «Метель» Листа и «Фантазию» Шумана. Старик свернул нотные тетради в трубочку, перевязал розовой лентой. Лида расплатилась, пожала руку старику. Тот, заглянув ей в глаза, грустно улыбнулся.

— Прощайте, фрейлейн. Мой совет: не ищите в венских нотных магазинах настоящих музыкальных новинок. Верьте моей опытности и искренности.

— Спасибо, — ответила Лида и вышла.

Пройдя немного уличкой без солнца, она свернула в выходящий на Кертнерштрассе переулок. Но он был завален горой битого кирпича, ржавого гнутого железа. Нужно было возвращаться назад. На вершине горы работало несколько человек, вооруженных лопатами и кирками. Они вытаскивали из кирпичной завали железо, гнутые балки и складывали их на грузовую машину.

За их работой внимательно наблюдали три спортивного вида здоровяка, одетых словно по стандарту: на всех были зеленые шляпы, украшенные множеством альпинистских значков, серые пиджаки с зелеными отворотами, брюки с двойными того же цвета лампасами. Жуя американскую резинку, здоровяки перебрасывались скептическими замечаниями по адресу работающих.

Таких завалов в городе было много. Они превращали переулки в тупики, мешали нормальному движению. Но никто не убирал их. Обложки журналов даже воспроизводили живописность этих гор, созданных войной, а карикатуристы изображали влюбленных, собирающих эдельвейсы на кирпичных вершинах. Это называлось «идиллией 1960 года». Те, кому нужно было попасть в переулок со стороны Кертнерштрассе. вынуждены были делать трехквартальный крюк. Но были и охотники взбираться на кирпичную высоту — в грубых, подбитых гвоздями башмаках, в брюках гольф, с альпинистскими значками на шляпах; им, одолевавшим высокие пики и дикие перевалы Альп, видимо, доставляло удовольствие карабкаться на эти крутизны. Но убирать кирпичные кучи с улиц было вовсе не альпинистским занятием…

Трое таких «альпинистов», перевалив через гору в переулке, заинтересовались необычным для Вены явлением: с улиц убирались следы войны. Работающих, правда, было очень мало.

— Эта работа напоминает мне воскресную службу в кирхе, — сказал один из здоровяков. — Она безнадежно длинна.

Второй посмотрел на часы:

— Им незачем спешить: в их распоряжении много времени.

— Много, говоришь? — усмехнулся третий.

— Да, препорядочно. Их всего пятеро, а гора огромная. Работы на год.