Чтение онлайн

— Я очень сожалею, — тихо проговорил Катчинский, — что не могу итти с вами одной дорогой. Я искалечен, разбит. А я очень хочу итти вместе с такими, как вы!

Взгляд Люстгоффа, внимательный и нежный, остановился на Катчинском.

— Вот вам моя рука, — сердечно и просто сказал он. — И можете считать меня своим товарищем. Идемте с нами вместе. Ваше физическое состояние не может служить этому препятствием.

— Спасибо, товарищ Люстгофф. — Катчинский слабо пожал руку Зеппа. — А романс я непременно напишу. «Звезды» назову его… Вот только руки слабо повинуются мне.

— Пишите как можете. Я пришлю переписчика нот. Он приведет в порядок вашу работу.

Перед уходом Зепп предложил Катчинскому принять участие в предстоящем смотре агитационных бригад района. Участники их — молодежь. Среди них немало способных музыкантов и певцов. Указания и помощь такого знатока, как Катчинский, принесут им не только большую пользу, но и радость.

— Они ведь нигде не учились ни музыке, ни пению, — говорил Зепп. — И поют, как птицы. Я кое-что позаимствовал у берлинских режиссеров, когда служил сторожем при театре, но этого недостаточно. Они будут очень рады видеть вас.

— С большой охотой принимаю ваше предложение. Располагайте мной в любое время. Я совершенно свободен.

— Мы пришлем за вами машину.

— Спасибо, товарищ Люстгофф. Всегда рад видеть вас у себя.

— Я буду приходить к вам без предупреждения. Ведь мы теперь свои люди. До свидания, товарищ Катчинский!

— До свидания, товарищ Люстгофф!

Не застав Лазаревского в комендатуре, Гольд поспешил к Шведен-каналу. Итти предстояло далеко, но врач предписал Гольду длительные прогулки. Правда, врач имел в виду спокойный и неторопливый променад, а не марафонский бег, но Гольд торопился выполнить поручение Хоуелла. Успех этого предприятия сулил инженеру некоторую прибыль. Кроме того, Гольд имел серьезное намерение все-таки продать Лазаревскому перила. Шутка Хоуелла обрекала этот чугунный груз на безнадежное лежание в складе. А кому он сможет понадобиться сейчас, кроме советских строителей? Американцы интересуются чем угодно, только не чугуном и железом, которые могут пойти на восстановление города. Нужно превратить громоздкие, никому не нужные перила в деньги, даже если эти деньги дают большевики.

На набережной Шведен-канала Гольд перевел дух. Здесь шла оживленная работа. Вспыхивали зеленые молнии электросварки, бойко, как пулеметные очереди, трещали пневматические молотки, визжали лебедки и громыхали краны. Трудовой бой был в полном разгаре.

Над мутной водой канала, прорываясь сквозь грохот стройки, медленно и торжественно звучала песня.

«Эге! — подумал Гольд, поглядев на картину строительства. — Они скоро окончат мост. Нужно поторапливаться, не то все мы останемся с носом».

Последние дни Александр Игнатьевич с рассвета до позднего вечера проводил на стройке. Началась сборка арки пролетного строения. В устоях были установлены стальные подушки для пятовых шарниров. Уложили шарниры, собрали соседние с ними панели.

Два вантовых деррик-крана, установленные на обоих берегах, подавали секции полуарок, которые собирались на болты. Такая сборка мостов называется навесной. Во время установки отдельных частей арочных ферм в проектное положение они поддерживаются тросами, идущими от стрелы крана, и тросами, спущенными с устоя.

Александр Игнатьевич внимательно следил в начале сборки за углом наклона первых панелей. Между полуарками должен был быть зазор, необходимый для смычки.

Сержант Андрей Самоваров склепывал балки верхнего пояса моста. Нагревальщик работал у двух горнов; подавальщик выхватывал из них алые заклепки и вставлял в отверстия. Помощник клепальщика легко ударял молотком по заклепке и прижимал ее поддержкой. Самоваров клепальным молотком осаживал и формировал головку. Работа шла быстро и споро. Александр Игнатьевич с хронометром в руке наблюдал за ловкими, рассчитанными движениями клепальщика.

— Три секунды экономии на заклепке, — сказал Александр Игнатьевич, пряча хронометр в карман. — При большом объеме работы это даст значительную экономию времени.

Самоваров, коренастый паренек со светлыми ресницами, закурил.

— В смену, товарищ майор, я даю сто восемьдесят заклепок. Значит, девять минут экономлю. А у меня в отделении восемнадцать человек. Три секунды на каждой заклепке дадут три часа общей экономии.

Покончив с сигаретой, Самоваров взялся за молоток.

— Мой учитель, мастер Корабельников, как-то один пример привел. Запомнился он мне. Взял хорошее, румяное яблоко, разломал его в руках, показал середку. А ее червь съел. «Видишь, Андрей, — сказал Корабельников, — яблочко-то на вид румяное, соком налитое, а в середине гниль. Так и неумелая работа золотое время, как червь, поедает».

«Хорошие слова, — подумал Александр Игнатьевич, доставая из кителя записную книжку в потертой обложке. — Их следует использовать в моей будущей работе».

Но он ничего не успел записать. От дощатого сарая кузницы торопился старшина Гаврилов, батальонный весельчак и острослов и, по его словам, внук знаменитого тульского мастера, который сконструировал самовар «тульский соловей». Самовар этот, когда закипал, начинал выщелкивать соловьиные трели.

В характере Гаврилова была одна черта: он любил устраивать товарищам «приятные неожиданности». Так, заядлому курильщику Бабкину, который жаловался, что на частое верчение цигарок попусту тратит много времени, он подсунул под подушку вместительную фаянсовую трубку и молча посмеивался, когда плотник расспрашивал, кто это сделал. Самоваров в день награждения орденом обнаружил в карманах шаровар портсигар и отличную зажигалку. На такие дела Гаврилов был большой охотник и выдумщик.

— Разрешите, товарищ инженер-майор! — выдохнул Гаврилов и, щелкнув каблуками, медленно поднес руку к пилотке. — Должен вам сообщить неприятное известие: к нам на строительство прибыл гость.

— Ты словно гоголевский городничий выражаешься, — улыбнулся Александр Игнатьевич. — Почему гость — неприятность? Его надо принять.

— Нежданным гостям пирогов не пекут, вина не готовят, — перейдя с официального тона на балагурский, заговорил Гаврилов. — А для таких гостей, что к нам за последнее время ходить повадились, я бы хорошенькую метелку завел, чтобы по шеям их спроваживать. Вчера, когда вас не было, двое приплелись. Старичок на коротеньких ножках, полненький и улыбчивый, с ним дядя, похожий на мачту, в зеленой шляпе с кистью, вроде той, что мыло для бритья в плошках разводят. Старичок местным подрядчиком оказался, длинный — его переводчик. Оторвали меня от работы. Понимаю — дипломатия, поэтому спрашиваю вежливо: «Чего изволите, господин, не имею чести знать вашего имени?» Переводчик — плоховато, правда, — объяснил мне слова старичка. Он, дескать, рад познакомиться с работой советских строителей, пришел у них поучиться. По глазам вижу: врет. Так и оказалось. Просит показать штамп, которым я, когда строили мост на Дунае, в три дня обеспечил строительство болтами. Не понравилась мне эта просьба. «Откуда вам про штамп мой известно?» — спрашиваю. Показывают газету. Какой-то корреспондент у нас был и про меня написал. «На изобретение, говорю, патента нет, и показывать его не имею права». А старичка мои слова даже обрадовали. Это, мол, и хорошо, что нет патента; разреши срисовать схему штампа — и получишь две тысячи шиллингов… Решил я над подрядчиком поиздеваться. «Мало», — говорю. Помялся мой старичок, набавил. «Получай, говорит, три тысячи». И не улыбается больше. Дело серьезное. Опять говорю: «Мало». Четыре тысячи дает, кривится, правда: денег, видно, жалко. Я ему снова отвечаю: «Мало, папаша». Он ворчит: «Дорого ты свой штамп ценишь». — «Очень дорого, говорю, и денег у тебя не хватит, чтобы его купить. У вас тут все на деньги ценится. А того не знаете, что есть на свете и непокупное. Мы на совесть работаем, а не за деньги. Знаешь, дед, что такое совесть? Вижу, не знаешь, потому купить ее хочешь». И вежливенько, хотя и хотелось по шее пару раз стукнуть, наладил их обоих со строительства. Я на них, Александр Игнатьевич, как на лазутчиков гляжу, честное слово! Под любопытством-то их дела гаденькие кроются. Чего им тут высматривать?

— Пусть смотрят, — ответил Александр Игнатьевич. — Строительство мирное, секрета и тайны мы из него не делаем. А что за гость к нам сейчас пришел?

— Тот, товарищ майор, со стеклышком в глазу.

— Гольд, — недовольно проговорил Александр Игнатьевич. — Действительно, гость не из приятных. Чего ему нужно?

Гольд радостно приветствовал Александра Игнатьевича и сказал, что решил навестить господина майора в связи с неотложным делом.

— Что за дело у вас?

Гольд сообщил, что просит принять у него перила на прежних условиях. Александр Игнатьевич недовольно нахмурил брови: