Аполлоша
Шрифт:
В эти минуты ей нестерпимо хотелось с кем-то своим открытием поделиться. Но с кем? Нет родной души! Проклятое одиночество!
Она ощущала и тотчас подавляла в себе порывы схватить трубку и набрать Гошу. Именно Гошу. И заявить, что все знает. А дальше?
Идей не было, кроме отвратительной: «Примите меня снова в игру, а иначе…»
«Шантаж. Стать дрянью в собственных глазах? Бросить вызов людям, которые дали тебе заработать кучу денег? Нет, никогда!.. Погоди, Любаша! Почему обязательно шантаж? Просто признаться, что выпила лишнего, залезла в шкаф, увидала, потом догадалась… И попросить. Просто попроситься на ту же работу. На любых условиях. Еще хотя бы на годик. Нет так нет! Заверить, что в любом случае буду молчать как партизан. Не знаю, не знаю… А что, если с Костиком поговорить? Он сумасшедший гений, что-то чувствует… Раскрыться ему. Просить за двоих. Эх, была не была!..»
Она выискала в «Контактах» мобильника номер Утиста. Он еще не спал.
На следующее утро они встретились в его квартире.
Глава девятая. Амнезия
События последующих нескольких дней развивалась по сценарию, предуготовленному немилосердным стечением известных нам обстоятельств.
Спустившись к машине, Ашот Малян немедленно вызвонил «эксперта – антиквара» Роберта Маляна. Это был царский подарок брата: Роберт вспомнил все известные ему на армянском слова благодарности, нежности, любви и восторга. Ашот подробно рассказал обо всем, что произошло и что узнал о женщине.
Через два часа, когда в доме Любаши светились только редкие послеполуночные окна, в ста метрах от ее подъезда, на другой стороне газона, припарковался компактный «дэу матисс». За рулем был Додик. В его задачу входило не стать в ближайшие сутки изуродованным трупом с отрезанными чреслами. А для этого нужна была самая малость: не упустить выходящую из подъезда женщину с известными приметами. Если вдруг появится до рассвета (Роберт перестраховывался) – дать знать и прилипнуть к ней намертво. Если нет, к шести тридцати утра его сменит профессионал. Все!
Додик шесть часов кряду в тихом ужасе пучил глаза на едва подсвеченный тусклой лампочкой подъезд, позволяя себе лишь изредка протирать их тыльными сторонами ладоней и стараясь как можно реже моргать.
Его сменили в шесть. Он никогда не видел этого сутуловатого человека с гитлеровскими усиками и тонким искривленным носом. Тот словно выткался из сумеречной тени, уткнулся в боковое стекло и жестом показал: «Вали!» Пока он парковал свою двухдверную, с сильно затемненными стеклами, «ауди мини» на Додиково место, тот едва удержался, чтобы не врезать по газам и не рвануть, словно смерть вот-вот ринется вдогонку.
Когда он был уже далеко, в «ауди» подсели еще двое. Они молчали, изредка лениво перебрасываясь фразами ни о чем.
В десять пятнадцать вышла Любаша. Приехавший на «ауди» покинул водительское кресло и, соблюдая дистанцию, отправился за ней. На ходу сделал звонок Роберту Маляну. Произнес одно слово: «Пустая».
Двое других, выдержав паузу в тридцать минут, вошли в подъезд, оснащенный допотопным кодовым замком (цифры Ашот запомнил).
«Гитлер» доехал с Любашей до метро «Выхино», втиснулся в автобус через другую дверь и вышел на Ферганской улице. Такому профессионалу, как он, легче легкого было «вести» ничего не подозревающую женщину, да еще в толпе. Впрочем, он заметил, что по пути она несколько раз с опаской оглядывалась назад, подозрительно посматривала по сторонам. «Тревожится», – решил «Гитлер», и на всякий случай, улучив момент, напялил неприметный серый берет.
В глубине квартала она пару раз спросила дорогу и подошла к крайнему подъезду панельной пятиэтажки. Это был для «Гитлера» «момент истины». Он ускорил шаг и приблизился ровно в тот миг, когда Любаша набирала код на домофоне. Он записал его в памяти – на зрение не жаловался! – и, резко взяв влево, свернул за угол.
Первого контактера, на которого вышел «объект», можно было пробивать по адресной базе МВД. Впрочем, все зависит от партнеров. Возможно, они нашли и изъяли предмет, так что – и не понадобиться.
Он набрал Маляна.
– Ну что?
– Там нет. Где она?
– Ферганская, девять, первый этаж.
– Жди, веди дальше, сообщай.
«Гитлер» выругался.
– Это твоя работа, сынок! – Малян отключился.
«Гитлер» ошивался окрест, сидел на лавочке, посматривая поверх газеты, – через два часа она появилась. Ему показалось, что она еще больше напряжена.
На обратном пути она остановилась у палаток возле метро, купила курицу гриль, зелень, бутылку «пепси». И домой.
«Гитлер» контролировал подъезд из «ауди», припаркованной там же. В двадцать два ноль-ноль он позвонил Маляну.
А за час до этого Любаша ответила на звонок Ашота. Она приготовила версию.
– Вы уж извините, но мне тут один знающий приятель посоветовал утопить эту нечисть. Я ее сегодня в Яузу выкинула, и сразу как-то на сердце стало уютней. Деньги не главное, согласитесь. Душевное спокойствие важнее. Еще раз прошу извинить меня.
– Ну что вы, что вы! Ваша вещь – ваше решение. Это вы извините за назойливость. Буду польщен возможностью как-нибудь поужинать с вами, пообщаться, вы такой интересный человек.
– Звоните, Ашот, но позже, через месячишко. У меня сейчас дел много, заказы пошли… Всего доброго!
Она не могла заснуть. В памяти, в ушах звучала эта диктофонная запись, сделанная Костиком. Шуршащая фоном тишина, сквозь которую едва слышно пробивались клики компьютерных клавиш, отдельные реплики то Игната (басовитые), то Гоши (приятный тенор), обращенные то друг к другу, то к нему. Игнат называл его ласково почему-то «Аполлоша», часто говорил ему «спасибо» и «ай молодец!». Георгий – все больше в третьем лице и без особого пиетета, с легкой иронией в голосе, словно не верил до конца, что игру эту биржевую ведут не они с напарником, а он, бронзовый юноша с волшебной фигурой, точеным лицом и, как выяснилось, устрашающей аурой.
Всегда диктовал Игнат, словно читал кем-то написанные сообщения: название акции, котировка, «купить» или «продать». Гоша кликал, делая ставки, потом снова команда Игната, и Гоша передавал по «СКАЙПу» команды ей и Костику. И они, Люба и Костик, просто выполняли эти команды и выигрывали, выигрывали…
Запись Костика выпала на тот день, когда игроки ничего о бронзовом боге не говорили, феномен никак не обсуждали.
Любовь Андреевна и Костик признались друг другу в тайных своих действиях. Любаша уже чувствовала себя заговорщицей и переживала. Костик был, как всегда, немногословен и невозмутим, говорил правильно, как по учебнику русской грамматики. «Костик проявил любопытство, но не совершил преступления».